Коротко

Новости

Подробно

19

Фото: Дмитрий Лебедев / Коммерсантъ

«Сегодня чужую бабушку хоронят под номером — а завтра это можете быть вы»

Как болеют и умирают пожилые люди в Ярославской области

от

В рабочем поселке Поречье-Рыбное в Ярославской области создали систему паллиативной помощи, благодаря которой одинокие больные люди в трех районах области получают бесплатную поддержку медиков и социальных работников на дому и в стационаре. Как у Поречья получилось то, что пока не удается сделать в остальной России, выясняла спецкорреспондент “Ъ” Ольга Алленова.


«Вы попали в хорошее место»


На въезде в Поречье-Рыбное справа от дороги — занесенное снегом большое церковное кладбище. Из-за мелкой снежной пыли церковь за ним почти не видна, только очертания купола проступают над могильными крестами. Несмотря на пронизывающий ветер, на кладбище почти у самой дороги стоит несколько человек. Двое рабочих закапывают могилу.

В центре Поречья высится 82-метровая колокольня — тонкая каменная игла, уходящая в небо. Такие раньше строили в больших и богатых селах. Фасад покрыт бурыми пятнами запустения, только четыре коринфские колонны в основании колокольни еще хранят белизну, но и на них снизу наступает ржавчина.

От колокольни надо свернуть налево и по примятому насту проселочной дороги мимо молчаливых деревянных изб доехать до двухэтажного кирпичного особняка.

Дом милосердия кузнеца Лобова, или, как его тут называют, хоспис, когда-то был купеческим домом — с парадной лестницей, просторными комнатами с изразцовыми печами, высокими потолками и широкими окнами, большим залом и нарядным балконом. В советское время здесь была поликлиника, а в 2000-е годы — дом сестринского ухода.

В 2018-м пытались закрыть и его, но сотрудники отстояли свое учреждение, и для Поречья началась новая эпоха. Бывший купеческий дом стал центром паллиативной помощи для всей Ярославской области.

В просторных, светлых комнатах старого особняка стоят современные кровати, на них лежат или сидят тяжелобольные люди. По сути, это хоспис, но сотрудники уточняют, что сюда берут не только паллиативных больных, но еще одиноких пожилых людей в тяжелом состоянии, не имеющих паллиативного статуса. Оставить их дома — значит обречь на мучительную смерть.

До болезни Нина Рябинина более 30 лет проработала в совхозе

Фото: Дмитрий Лебедев, Коммерсантъ

Когда Нина Рябинина заболела, ослепла, слегла, ее забрали в дом сестринского ухода. Пока обследовали, сгорел ее дом. Близких родственников нет, муж давно умер. В доме милосердия меняется обстановка, мебель, переставляют кровати, а место Нины Николаевны неизменно — всегда в бывшей гостиной между голландской печью и окном. Она живет здесь уже 13 лет. Когда дом сестринского ухода пытались закрыть, а постояльцев его перевели в больницу в Ростов, старики стали там быстро умирать — совсем слегла и Нина Николаевна. А потом вмешалась учредитель благотворительного фонда «Вера» Нюта Федермессер — Нину Рябинину и других жителей дома вернули в Поречье, а фонд начал помогать дому милосердия.

Нина Николаевна — самый старый житель этого дома, персонал называет ее талисманом. Жильцы уходят в иной мир, а она остается за своей печкой.

В углу напротив — икона Богородицы, над кроватью — тонкий настенный ковер советских времен. Нина Николаевна дотрагивается до него рукой и улыбается:

— Ковер этот Нюта мне подарила, он в доме ее родителей висел.

К ковру приколоты награды за трудовую деятельность. Более 30 лет Нина Рябинина проработала в совхозе.

— На лошади ездила, на велосипеде, в повозке зимой, а то и на лыжах приходилось,— вспоминает она.

Улыбается, сжимая мою руку прохладной ладонью.

— Я всегда работала, Оля. Семья была большая у нас, шесть детей у мамы. Отец с фронта не вернулся. Мы сами себе зарабатывали еду, особенно летом. Мы никогда не боялись, что с голоду помрем. Мама коров держала, а доить ей некогда было. Брат не хотел — мальчишки смеялись над ним. Я с пяти годов корову доила. Я дою, а он хвост держит, чтобы не била меня. В семь годов я уже яблони прививала. Брат старше меня на два года, он весной дичков насажает, и на другой год мы их прививаем. Разные сорта. Сад свой развели. А потом меня взяла к себе садовод. В семь годов меня в школу-то не взяли, мне 15 дней не хватило до семи годов — я 15 сентября родилась. И вот она, теть Вера, забрала меня прививать в сад к ней. И вот с этих годов я уже сама зарабатывала. Ягоды мы собирали в саду. Садовод отдавал ягоды кладовщику, а кладовщик возил их продавать в Ярославль, и по ведомости мама деньги собирала, а ведомость на нас с братом была составлена. А летом за ягодой бегали — малину наберем, сушили ее. Свеклу сахарную парили, сушили, и на зиму это были конфеты у нас. Жили мы очень бедно. Когда весной есть нечего, мы ходили собирали блямбу — это картошка мороженая, гнилая, в полях. Намоем ее, мама наварит нам крахмальной каши. Она попахивает немножко, но тогда нам не пахло ничего, все ели. Ягоды в своем огороде съедали зелеными, они не успевали поспевать. Еще два брата и сестра старшая в колхозе работали. Вот дадут там ведро зерна на человека, на мельницу свезут, смелют и на Пасху испекут куличи. Мама пекла куличи, а яйца — когда соседи дадут, а когда куры снесут. Все в деревне делились, нас жалели. Ведь отца убили в войну.

— И много таких бедных семей было в вашей деревне?

— Две семьи в нашей деревне бедные, остальные побогаче. Все должны были сдавать в колхоз молоко, шерсть, яйца. От нашей семьи 400 литров молока в год надо было сдать — раз коров-то держали. А шерсти своей не было у нас, мы овец не держали, так мама покупала шерсть у других, чтобы сдать в колхоз. Сотню яиц в год сдавали. Мы кроликов держали с братом, и вот кроликов мы с братом в мешках возили на мясокомбинат в Ростов. По два кролика в мешке. Тяжело было, Оля. Все прошли.

Нас в пример приводили другим, как мы работали. А разве надо было нам так работать? Надо было жить…



Правая рука у Нины Николаевны парализована, но левой она самостоятельно ест, умывается. Каждый день делает гимнастику для левой руки, чтобы сохранить возможность ухаживать за собой. В столовую давно не ходит, но старается каждый день двигаться по комнате с помощью ходунков.

— Я ни одной чашки-кружки не разбила здесь, Оля,— с удовольствием говорит она.

По ночам, когда не спится, она делает зарядку: по десять раз дотягивается пальцами до носа, по десять раз приподнимает ноги.

Недавно ее вынесли на улицу во двор хосписа, но ей стало плохо — двое суток приводили в чувство.

Директор дома милосердия Алексей Васиков говорит, что состояние Нины постепенно ухудшается, начались боли в теле, но ехать на обследование в Ростов она отказывается.

Директор дома милосердия Алексей Васиков (в центре)

Фото: Дмитрий Лебедев, Коммерсантъ

— Не надо меня, родные мои, никуда возить,— говорит она и мне.— Я уже тут привыкла, мне место менять нельзя. Тут в уголке мне и тепло, и светло. Я всю жизнь работала, не было мне спокойно ни днем, ни ночью. А сейчас… лежи, радуйся. Кормят, поят. Фрукты дают. Кто сюда попал — это великое счастье. Я всем говорю, кто сюда приходит: «Вы попали в хорошее место».

— Просто она нашла свое место,— скажет мне потом санитарка Аня.— Нельзя ее отсюда увозить. Пока тут — живет.

Я долго сижу рядом с Ниной Николаевной, она все не отпускает мою руку, рассказывает о своем детстве, часто улыбается, устремив слепые глаза в потолок. Почему к старости люди все чаще вспоминают детство? Может, оттого, что жизнь вокруг замедляется и у человека появляется возможность заглянуть в себя? Вот и Нина Николаевна нашла ту маленькую девочку, которая в пять лет доила коров, помогала матери печь пироги, мыла тяжелые горшки, топила и чистила печь.

— Мне мамка говорила: «Нинка, ты от Бога родилась». А я все думала: почему она так говорит? Может, я не родная ей? Или от соседа я какого?



И смеется над своей детской непонятливостью.

— Брат меньшой все говорил: мама, ты Нинке больше молока налила. Мама говорит мне: «Сменяйся с ним, Нина». Сменялись, а он опять: «У Нинки больше». Мама ни разу матом не ругалась, ни разу винца не выпила, ни разу нас не ругала. Только ложкой деревянной могла дать по голове, когда лезли к чужому караваю.

В доме милосердия говорят, что она никогда не плачет.

— Никогда не реву, всегда смеюсь,— улыбается Нина Рябинина.— Слез моих тут никто не видел. Я и по жизни не ревела. Только когда мама умерла. Я все дивлюсь, Оля. Все вспоминаю — когда мы начинали жить, не было же ничего. А сейчас мы живем — это же одна радость. Вот и умирать не хочется.

«Чем не жизнь-то?»


— Женечка, спать уже собралась? — директор дома милосердия Алексей Васиков берет за руку пожилую пациентку. Она слабо кивает головой.— Свет потушить?

Женечка закрывает глаза.

— Шурочка, как себя чувствуете? — спрашивает Васиков в другой палате у женщины, которая медленно раскачивается, сидя в кровати.

Она его не слышит, красные глаза напряженно смотрят в одну точку. На подушке лежит большой розовый пупс, похожий на младенца.

— Сегодня не в духе,— тихо говорит директор, и я выхожу, не поговорив с Шурочкой.

Екатерина Федорова (справа) в доме милосердия Лобова

Фото: Дмитрий Лебедев, Коммерсантъ

Екатерина Федорова — маленькая, худая, подвижная женщина с крашеными ярко-рыжими волосами — готова говорить со мной весь вечер. Она сообщает, сколько жителей в ее родном Гаврилов-Яме, как зовут ее соседей и почему отсюда никто не хочет уходить: «Тут никто не пытается нас изменить. Принимают со всеми нашими капризами».

— Домой не хотите? — спрашиваю я.

— Мне тут очень хорошо,— отвечает Екатерина.— Вон там, в стене, где окно заложено кирпичом, рой пчел живет летом. Ночью или в полдень слышно, как они из-за стены жужжат. А зимой выйдешь на улицу — снегири садятся прямо на плечи. Я говорю: «Ты что сел, тебе лететь надо», а он чирикает. Вот такое удивительное место тут.

Прощаясь, говорит: «Мы как призраки замка Моррисвиль. Жизнь прошла, мне уже 82. А здесь время течет медленно. Кажется, что ты еще молодой и жить бы да жить».



Мужская палата на первом этаже. Напротив входной двери на стене висит большая картина с обнаженной женщиной — она бросается в глаза сразу, как входишь. Три кровати с пациентами, стол, инвалидная коляска.

— Предыдущий жилец привез,— тихо поясняет худой мужчина у окна, кивая на картину.— Он умер, а она задержалась.

Дмитрий здесь живет три месяца. Родом из Ростова, в городской администрации «20 лет программистом отпахал».

— Первый раз я тут пролежал месяц и ушел домой. Думал, встану. Всегда же домой хочется. К ребенку. А потом хуже стало — снова сюда. Дочке 10 лет, она боится больниц. Но меня на новый год домой возили — у них тут паллиативная служба есть, они к людям на своей машине ездят. Я только лежать могу — ни сидеть, ни вставать.

Рассказывает, что лежал в больнице в Ростове, но там не смогли вылечить его пролежни.

— Парализовало меня. Они тут пролежни мне пролечили. Профессионалы.

— А парализовало отчего?

— Так печень отказала, алкоголь. Если бы сюда не попал, не знаю, как жил бы. Тут и обезболивают, и коллектив толерантный, никогда не ругаются. Если покурить хочу — скажу, вынесут во двор. Без всяких слов.

Сосед Дмитрия не разговаривает — укрыт одеялом по шею, очень худой, большие глаза внимательно смотрят в потолок. Второй сосед, Сергей Васильевич, сидит, спустив ноги с кровати. У него рак легкого в последней стадии, боли, метастазы. Рассказывает, что хочет съездить домой — погостить.

Альбина из женской палаты недавно встала на ноги — больное сердце, привезли ее сюда неподвижной, с огромными отекшими ногами.

— Она нам как-то сказала, что музыку любит, умеет на гармошке играть,— рассказывает Алексей Васиков, провожающий меня по хоспису.— Мы ей нашли гармошку, она играет на ней.

— Для меня тут концерты делают,— улыбается Альбина.— Нарядят, я губы накрашу.

Потом Васиков скажет, что Альбина могла бы жить дома под патронажем хосписа, но там ухода за ней не будет: «Сын устраивает свою жизнь», а у нее в любой момент может упасть кислород.

Пациентка Альбина развлекает постояльцев дома милосердия игрой на гармошке

Фото: Дмитрий Лебедев, Коммерсантъ

Почти у всех жителей дома милосердия функциональные кровати, меняющие градус наклона, с противопролежневыми матрасами. Медики говорят, что это важно для лежачих больных. В каждой палате стоит рециркулятор, обеззараживающий воздух, и кислородный концентратор — для тех, кому, как Альбине, иногда трудно дышать. У всех пациентов — разноцветное постельное белье, как будто привезенное из дома. В доме милосердия нет ничего одинакового, кроме медтехники: и шторы на окнах в палатах, и постельное белье, и тумбочки, и одежда больных кажутся личными вещами, хотя все это выдается здесь.

— Вот Нина Михайловна, она у нас живет с 2019 года, после тяжелого инсульта,— подходит директор к соседней кровати.— Мы ее из Ярославля привезли, из дома. Нина Михайловна все понимает, просто говорить не может.

— Здравствуйте, Нина Михайловна,— говорю я.

Она улыбается и шлет мне воздушный поцелуй.

Напротив, у окна — еще одна Нина. Ей 82 года, у нее тоже был инсульт.

Между ее кроватью и стеной на тумбочке стоит невысокое деревце с яркими зелеными листьями.

— Это же китайская роза, Нина Александровна? — спрашивает у нее директор дома милосердия.

— Говорят, роза, а цветет, видать, редко,— отвечает пациентка с заметным ярославским оканьем.— Уже второй год я лежу, а она все не цвела. Поливают, ухаживают за ней. Хороший цветок. Зацветет когда-нибудь. Может, весной и зацветет. Может, доживу.

Пациентка хосписа перед медицинскими процедурами

Фото: Дмитрий Лебедев, Коммерсантъ

Речь Нины Александровны от инсульта почти не пострадала, говорит она спокойно, обстоятельно.

— Второй год, да. Куда деваться? Дочери своим хозяйством заняты. Да тоже не больно здоровы. Вот посоветовали мне сюда. Я не отказалась. Вроде хорошо тут.

Она замолкает, смотрит куда-то сквозь меня. И вдруг другим голосом, тонким, с подступающими слезами, быстро рассказывает:

— А детство-то было тяжелым, отец не вернулся с фронта. Остались мы трое у мамочки. Она нас растила троих. Два брата ушли в армию, а мы с ней двое и скотину, корову держали. Тяжелое детство-то было, как раз война-то была. Отец ушел и не вернулся.

И горько плачет, как маленькая, обиженная кем-то девочка.

Директор садится с ней рядом, берет ее за руку.

— Хорошо, что тут приютили,— говорит уже спокойнее Нина Александровна.— Может, тут и доживу. Куда деваться. Детям обузой не хочу быть. Куда меня им поднимать. Ребятишки-то их еще не пристроены.

Одна ее дочь живет в Москве, другая — в Ростовском районе. Обе работают.

Пациенты дома милосердия в столовой

Фото: Дмитрий Лебедев, Коммерсантъ

Летом прошлого года в доме милосердия открылась собственная патронажная служба — и Нину Александровну отвезли домой. Но через неделю у нее стали появляться пролежни — вернули обратно. Без многофункциональной кровати полноценный уход дома за такими пациентами практически невозможен, объясняет Алексей Васиков: «Ее надо переворачивать, мыть, менять угол наклона. Если дома все работают, то она весь день будет лежать в одном положении. И поэтому мы решили, что Нина Александровна тут уже будет, с нами».

— С вами, да,— отзывается пациентка.

— И песни поет, и переворачивается уже сама,— хвалит ее Алексей Васиков.— И не ругаются наши бабушки, даже из-за телевизора не спорят. Я бы спорил.

— Да об чем нам ругаться-то? — спрашивает Нина Александровна.— Все в тепле, в чистоте, накормленные. Вся молодость прошла в работе, в заботе. У меня муж был передовик сельского хозяйства, у меня тоже награды есть. В совхозе мы жили. А теперь спим день и ночь, как лентяйки. Чем не жизнь-то?

«Мы забирали ее домой, не зная, как за ней ухаживать»


Сотрудники выездной паллиативной помощи у дома больного

Фото: Дмитрий Лебедев, Коммерсантъ

Дом милосердия кузнеца Лобова в Поречье — это социальный стационар на 20 мест, принимающий пациентов из любых точек Ярославской области, и патронажная служба, которая бесплатно помогает больным и нуждающимся в уходе на дому в трех районах: Ростовском, Гаврилоямском и Борисоглебском. Стационар финансируется благотворительным фондом «Вера». Патронажная служба — фондом президентских грантов и фондом «Вера». Это и медицинская бригада, в которой работают врач и медсестра, и две социальные.

К вечеру у нас появляется возможность посмотреть, как работает медицинская бригада. Врач патронажной службы дома милосердия Анастасия Иванова вместе с медсестрой Натальей Бойцовой отправляются к пациентам на дом. Обе — совсем молодые женщины. В красных пуховиках, на лицах — медицинские маски, в руках — чемоданчики. Иванова, беременная третьим ребенком, работает в пандемию почти без выходных. Говорит, что COVID-19 не болела или перенесла бессимптомно. Кроме работы в патронажной службе она ведет терапевтический прием в амбулатории в Поречье, поэтому знает всех местных жителей в лицо. Накануне у нее был прием: за день приняла более 40 человек.

— Я семейный врач: принимаю и взрослых, и детей — рассказывает она, пока мы идем к пациентам домой.— Вчера, например, пришла беременная женщина с тремя детьми, всех надо было осмотреть.

Подходим к небольшому дому бледно-зеленого цвета. Его хозяйка болеет уже год. У Лидии Сороченковой рак прямой кишки в четвертой стадии, в мае прошлого года ей в больнице поставили колостому, а опухоль удалять не стали: побоялись, что пациентка не переживет операцию. Присвоили паллиативный статус и отправили домой. «Мы забирали ее домой, не зная, как за ней ухаживать,— рассказывает Татьяна, невестка Лидии.— Везде карантин, врачи перегружены, никуда не дозвонишься, а у нас такая тяжелая больная, калоприемник надо менять каждый день, а мы не знаем, как все это делать. Я позвонила Алексею Александровичу (Васикову.— “Ъ”) в хоспис, он сказал: "Не переживайте, мы вам поможем". В тот же день приехала бригада из хосписа, врач Анастасия Юрьевна все объяснила, показала. С тех пор приезжают два раза в неделю: и давление померяют, и сахар, и таблетки назначат, вот недавно схему обезболивания поменяли. С ними не страшно».

Врач Анастасия Иванова и пациентка Лидия Сороченкова

Фото: Дмитрий Лебедев, Коммерсантъ

Лидия не любит жаловаться и предпочитает, как многие пожилые люди, терпеть боль, говорит Анастасия Иванова: «У нее осенью начались боли, она терпела, молчала. Хорошо, что родственники у нее внимательные — поняли, что болит. Мы подобрали таблетки, трамадол, выдаем ей на месяц вперед. И другие препараты тоже: у нее высокий риск кровотечения, больное сердце».

По закону терапевт может выписывать рецепты обезболивающих препаратов для пациентов с болевым синдромом. Если бы Иванова уехала в Ярославль, куда несколько лет назад ее звал муж-бизнесмен, жителям Поречья пришлось бы ездить за обезболиванием туда. С кадрами в регионе большие проблемы. На место Ивановой, которая скоро уйдет в декрет, найти врача пока не смогли. Она даже не отгуляла отпуск за прошлый год — некем заменить.

Коротко стриженная, худенькая Лидия Николаевна сидит на кровати, свесив ноги в вязаных носках. На ней теплая кофта и спортивные брюки. Она читает нам стихи о здоровом образе жизни из газеты, которую выписывают ей дети.

Татьяна говорит, что свекровь много читает и тренирует память, потому что это повышает качество жизни: «Ей очень нравится жить».



Другая пациентка патронажной службы, Раиса Шапугина, живет неподалеку — старинное здание, в котором раньше находилась поселковая администрация, высокая деревянная лестница на второй этаж, крутые ступени. В подъезде, напоминающем коридор в коммуналке, сохнет выстиранное белье. В квартире, где живет Раиса, жарко и накурено. Мы проходим через гостиную, застеленную коврами, в маленькую комнату, в которой поместились кровать, стол и телевизор. Раиса — крупная женщина с седой головой — лежит головой к двери и видит только врача и медсестру, которые подходят к ней вплотную. На картине, висящей над кроватью, изображены стога сена.

К кровати прикручен бортик — благодаря этому приспособлению Раиса не упадет с кровати, но оно же мешает родным переворачивать ее и сажать.

— Кровать бы ей хорошую,— говорит дочь Раисы Марина. Она работает медсестрой и только что вернулась с ночной смены.

За Раисой Шапугиной ухаживает дочь, но без функциональной кровати качественный уход невозможен

Фото: Дмитрий Лебедев, Коммерсантъ

Многофункциональную кровать, необходимую Раисе, купить трудно — дорогая. Получить ее от государства как техническое средство реабилитации нельзя, потому что у Раисы нет инвалидности, нет паллиативного статуса. Для государства она здорова. Вывезти ее в Ярославль на врачебную комиссию невозможно: для крупной лежачей женщины в этом доме слишком много барьеров. К тому же попасть на врачебную комиссию можно только после осмотра невролога, а вызвать его на дом, по словам Марины, сейчас нельзя: врачи перегружены.

Вся доступная Раисе медпомощь сосредоточена в двух женщинах в красных пуховиках.

— Ну что, Раисочка, давление измерим? — громко спрашивает Анастасия Иванова, а медсестра Наталья достает тонометр.

Потом она осматривает пациентку, обрабатывает покраснения на коже. У малоподвижных пациентов часто возникают пролежни. Медсестра Наталья Бойцова приходит к Раисе почти каждый день — только так, по ее словам, можно увидеть «пролежневую динамику».

Иногда социальная бригада патронажной службы приезжает к Раисе с надувной ванной и купает ее прямо в кровати.

Уход — главное средство в борьбе с пролежнями.

— Я ее сама в жизни бы не помыла,— говорит дочь Марина.— У нее вес большой, до ванны не дотащить.

Сотрудники выездной паллиативной помощи у двери больного

Фото: Дмитрий Лебедев, Коммерсантъ

Раисе 76 лет. Всю жизнь она проработала на местном заводе в жестяно-баночном цехе. До прошлого августа ходила, работала в огороде. Оттуда ее и увезла скорая с высоким давлением в центр сердечно-сосудистой хирургии в Ярославле. После инсульта она перестала ходить, сидеть, разговаривать. Из больницы ее привезли в дом милосердия в Поречье, а потом дочь забрала ее к себе. Недавно к Раисе стала возвращаться речь: она произносит пока еще малопонятные слова, понимает шутки, смеется. Но из-за отсутствия полноценной реабилитации многие навыки, скорее всего, не вернутся — кроме специальной кровати Раисе нужен массаж, занятия с физиотерапевтом, а таких бесплатных надомных услуг в стране нет.

Врач Иванова рассказывает, что в доме милосердия хотят приобрести несколько многофункциональных кроватей и выдавать их бесплатно во временное пользование таким пациентам, как Раиса. А еще — обучать родственников базовому уходу за больными.

Когда мы спускаемся на улицу, Анастасии звонит директор дома милосердия и просит поехать с ним Ростовскую больницу — там лежит пациентка, которую родственники просят забрать в дом милосердия.

Я еду с ними на первичный осмотр.

«Люди умирают от пролежней — в одиночестве, голоде, грязи»


Сотрудники паллиативной службы часто привлекают соцработников для помощи подопечным

Фото: Дмитрий Лебедев, Коммерсантъ

До Ростова 20 минут на машине. За это время я узнаю, что Алексей и Анастасия — супруги, родились в Поречье, но потом уехали, жили в Петровске, он занимался бизнесом, она работала врачом в доме сестринского ухода, планировали переезжать в Ярославль и еще пять лет назад даже не предполагали, что вернутся в Поречье.

— Так уж жизнь крутанула,— объясняет Алексей.— Тут, конечно, все непросто. С кадрами плохо. Молодежь уезжает в столицы, условия работы в здравоохранении тяжелые. Настя работала в стационаре в Петровске: с потолка течет, лампочка не работает, интернет не могут починить, доступа к историям болезни людей нет, она вынуждена была вернуться к написанию карточек вручную. ЦРБ может выделить машину только для поездки в отдаленные деревни и по предварительной заявке, по Поречью и ближним селам врачу приходится добираться к больным на чем придется.

— Ну да, если нет личной машины — вставай на лыжи,— соглашается Анастасия.

— Очень много людей уезжает, прямо десятками,— продолжает Алексей.— Остаются в основном пожилые. Я-то в Ярославле жил, Настя меня вернула назад.

— Нет, ну мы сначала пытались сбежать отсюда,— признается его жена.— Я после учебы в медицинской академии работала в Семибратово, потом в Петровске, мне там все нравилось, мы квартиру там купили по программе «молодой специалист на селе». Алексей бизнесом занимался в Ярославле. Поречье было заброшенным поселком, люди ездили к врачам в Ростов. А потом мой папа заболел онкологией. Нас пять дочек у него, я самая младшая. Решили мы с мужем вернуться в Поречье. Отец сгорел за четыре месяца, надо было маму поддерживать. Мне предложили работу — и в дом сестринского ухода, и врачом общей практики в амбулаторию. Я сначала отказалась — двое детей, а тут все запущено, как мне это поднимать?

В январе 2018 года она согласилась на обе работы. А весной социальный стационар в Поречье попытались закрыть, в поселок приехала Нюта Федермессер, и фонд «Вера» взял стационар под свою опеку. В июле открылся дом милосердия, а муж доктора Ивановой Алексей Васиков стал его директором.

— Вот как судьба свела нас с фондом «Вера», так жизнь и поменялась,— рассказывает Анастасия.— Фонд нас очень поддерживает, закупает все, что требуется. У нас сейчас в доме милосердия есть даже то, чего нет в Ростовской ЦРБ, например тропаниновые тесты, с помощью которых можно инфаркт распознать. Раньше пациентов приходилось в Ярославль возить, потому что только там были такие тесты. Мы купили аппарат ЭКГ. У нас есть самые современные средства по лечению пролежней. Из Ростова привозят к нам пациентов с пролежнями — там не могут вылечить, мы вылечиваем.

— С тех пор ни разу не хотелось отсюда уехать? — спрашиваю я, глядя на унылые заснеженные поля по обе стороны от дороги.

— Да мы не успели об этом подумать,— смеется Анастасия.

— Встаешь, идешь, работаешь, а вечером падаешь. Если бы не поддержка, не справились бы. А она у нас тут есть.

В доме милосердия старшая медсестра Валентина Леонидовна очень нас поддерживает, ей 66 лет, опыт работы колоссальный. В амбулатории медсестра берет на себя 50% моей бумажной работы. За счет этих людей и держимся.

— Тут в Поречье все включаются, все помогают,— продолжает Алексей.— Первый учитель Насти, Софья Ивановна, безвозмездно сидит с Сонечкой (старшей дочерью Анастасии и Алексея.— “Ъ”), делает с ней уроки. Вот если бы ее не было, мы бы не справились. Вот из таких мелочей все складывается. Каждый старается идти навстречу. А вообще то, что родители рядом,— это счастье. Сейчас понимаю, как хорошо, что мы рядом и в случае чего поможем. У Насти мама уже старенькая, у меня родителям тоже по 65. Я посмотрел, как люди умирают от пролежней — в одиночестве, голоде, грязи… А у них дети есть, живут в больших городах. У меня после этого сильно взгляды изменились. Жить надо там, где ты нужен. Мы тут на своем месте.

Он рассказывает про пожилую супружескую пару, которая жила на Севере, а на пенсии переехала в Ростовский район, купила землю и стала строить тут дом:

— Она по профессии гигиенист, он экономист, люди с высшим образованием. Взяли кредиты, начали стройку. А потом она сломала шейку бедра, слегла, муж растерялся и запил. И она выкарабкаться уже не смогла. У мужа, видимо, деменция началась, он никому не сообщил, помощь не вызывал, ухода за ней не было. Она стала ходить под себя, лежала так несколько месяцев. Нам соседи сообщили. Наш социальный патронаж выехал туда. Жили эти старики прямо в недостроенном доме в маленькой комнатке, где планировалась ванная и туалет.

Женщина лежала в экскрементах, никто за ней не ухаживал, не мыл ее, запах там стоял кошмарный. Муж прямо там же ел «Ролтон» и смотрел кино в компьютере. Он еще не хотел отдавать жену в стационар. Ругался.



Мы ему говорим: «Пенсию ее мы не трогаем, вы как получали ее, так и будете получать». Тогда разрешил. Мы эту бедную Людмилу обезболили, забрали в дом милосердия, помыли, одели в чистое, начали лечить пролежни, но она уже была в тяжелом состоянии. Через три недели умерла. Понимаете, у них двое сыновей на Севере остались — скорее всего, просто не знали, как жили родители, а те помощи не попросили. Когда живешь далеко от родителей, всегда есть риск что-то упустить.

Часть Ростовской больницы оборудована под лечение больных COVID-19, поэтому в «чистом» терапевтическом отделении лежат самые разные пациенты, в том числе неврологические. Мы надеваем СИЗ. Галина лежит в дальнем углу у окна. Лицо ее приподнято, глаза смотрят куда-то в потолок, правая рука обмотана полотенцем. Из-под одеяла вниз, в судно, тянется тонкая прозрачная трубка.

Медицинские работники моют пациентку

Фото: Дмитрий Лебедев, Коммерсантъ

Анастасия зовет ее по имени, Галина не реагирует, только рука, обмотанная полотенцем, начинает стучать по лицу.

Ей всего 54 года. Еще четыре месяца назад она работала главным бухгалтером в техникуме. Заболела COVID, а через месяц — инсульт. Из ярославского сердечно-сосудистого центра ее перевели в Ростовскую больницу на долечивание. Но лечение при инсульте зависит от качества ухода, а в медицинских стационарах по всей стране ухода за такими больными нет. Родственники боятся забирать ее домой, у них нет опыта в уходе.

В палате четыре кровати. Женщина на кровати справа рассказывает, что к Галине приходят сестра и коллеги, но она никого не узнает.

— Она себе все раздирает рукой: шею, грудь, ей поэтому руку замотали. Она уже две недели тут. Ей больничный еще не закрыли. А на работу она уже не выйдет.

— Ну что вы, может, и выйдет,— говорит Анастасия и откидывает одеяло. Я стою далеко и не вижу то, что видит врач, а она качает головой: «На крестце очень большой пролежень, прямо до кости».

— Так это у нее давно, ее с этим сюда привезли из сердечно-сосудистого,— говорит соседка.

Анастасия пытается дозвониться сестре Галины, но та не берет трубку.

— А я все сижу тут, продолжает свой монолог соседка справа.

— Сестра моя умерла от инсульта, другая сгорела в пожаре, а я засиделась. Бог говорит: у меня своих много, у черта своих много, некуда тебя брать пока, сиди, жди.



На улице Алексей говорит, что пообщается с родственниками Галины.

— Надо понять, чего они хотят: чтобы за ней был хороший уход или поставить ее на ноги? Уход мы обеспечим, но реабилитолога у нас нет. Все-таки у нас основной упор делается на паллиативных пациентов. А какой потенциал у Галины, я не знаю.

— Потенциал у нее есть, женщина молодая,— рассуждает Анастасия,— но там нужна профессиональная постинсультная реабилитация. У нас в регионе ее нет.

На паллиативный уход родственники не согласились. Решили искать для Галины реабилитационную клинику.

«Одни умирают, других вселяют»


На следующий день мы едем вместе с социальной бригадой патронажной службы дома милосердия к людям, которые не могут ухаживать за собой самостоятельно.

Летом дом милосердия купил автомобиль — такой же, как обычная карета скорой помощи, только написан на нем телефон круглосуточной горячей линии патронажной службы. В народе этот автомобиль прозвали «хосписным». Внутри — каталка, дезинфицирующие средства, несколько упаковок СИЗ. Роман Добрецов, социальный координатор патронажной службы, раньше работал дальнобойщиком, потом построил теплицу в Поречье и стал с женой разводить болгарский перец на продажу. А летом его позвали в патронажную службу: директор дома милосердия Добрецова давно знает.

— Я, конечно, сомневался, а теперь вижу, что я тут на своем месте,— говорит Роман.

Пока мы едем в поселок Судино, он рассказывает, как патронажная служба находит одиноких стариков:

— Звонят как-то соседи, говорят, у нас бабушка кричит за стенкой. Приехали — бабушка лежит на полу, вся скрюченная, грязь, пролежни. Полтора года назад упала с дивана, с тех пор и лежит, на каком-то тряпье. Ползала на коленках в туалет, а недавно перестала передвигаться. Соседи раньше заходили, а теперь не хотят. Стены в квартире все исписаны: телефоны, имена, воспоминания. Бабушка дементная, уже не помнит ничего. Мы ее обезболили, помыли, переодели, пролежни обработали, ногти постригли, перенесли в другую комнату, уложили в кровать. К кровати прикрутили бортик, поставили столик с лекарствами, едой. Памперсы оставили. Соцработник с «Радуги» (центр социального обслуживания Ростовского района «Радуга».— “Ъ”) привез постельное белье. Мы к ней ездим через день, соцработник ходит каждый день. У нее даже документов не было — утеряны. «Радуга» помогла восстановить документы. Она потихоньку стала подниматься. Когда приезжаем, всегда спасибо говорит. Это, конечно, редкий случай — обычно мы находим таких людей слишком поздно. Но ради такого и работаешь.

Поселок Судино, заснеженный двор у серой пятиэтажки. Несколько человек в темной одежде молча разглядывают наш десант: одетых в одноразовые белые халаты, маски и перчатки соцработников Ксению и Наталью, социального координатора Романа, меня и фотокорреспондента “Ъ”.

В подъезд, в котором живет одинокая Елена Винер, вслед за нами заходят несколько местных жителей и поднимаются на тот же этаж, куда и мы, но идут в квартиру напротив. Там похороны.

Cоцработник Татьяна в квартире Елены Винер

Фото: Дмитрий Лебедев, Коммерсантъ

Квартира Елены — холодная маленькая однушка с темным потолком, желтыми обоями, покрытыми копотью, с тяжелым запахом запустения. В комнате засаленный пол, на стенах растет плесень, на кровати испорченный матрас без белья, на подоконнике — бумажная икона Богородицы.

Хозяйка квартиры живет на кухне — там чище и теплее. Низкая кровать, стол, стул, холодильник — вот и вся мебель.

Незадолго до нас к ней пришла соцработник Татьяна, принесла суп. Елену усадили на стул перед низким столиком, она ест суп ложкой прямо из кастрюли и не может остановиться. Отвлекается только на кошку, которая входит в кухню. «Муська»,— громко говорит Елена и продолжает есть. Она плохо слышит, соцработник разговаривает с ней, наклоняясь к ее уху.

Елена родилась в 1941 году, выросла в Москве, вышла замуж, работала, вышла на пенсию, а потом оказалась здесь.

— Муж давно умер, детей и родственников у нее нет,— рассказывает Роман Добрецов, пока Елена ест, а мы осматриваем квартиру.— Ходит к ней только соцработник. Бабушка перестала ходить три месяца назад, и вся ее жизнедеятельность обеспечивается за счет соцработника и соседей.

Когда Елена слегла, соцработник из ростовского районного центра социального обслуживания «Радуга» позвонила в патронажную служба дома милосердия и попросила о помощи.

— Соцработник и готовит, и кормит ее, и в квартире прибирается, насколько возможно, но помыть бабушку в ванной не может — она тяжелая, ее же не поднять,— объясняет Роман.— Мы приехали, привезли надувную ванну, помыли ее. Она была в ужасном гигиеническом состоянии. Правда, без пролежней, но они уже начинались. Переодели, покормили, подгузники поменяли. Ей стало легче, говорит: «Помыться-то я всегда любила». С тех пор мы взяли ее на патронаж: регулярно приезжаем, проверяем сатурацию, давление, все показатели измеряем.

Патронажная служба вызвала к Елене домой терапевта, он к ней уже приходил, велел сдать анализы. На анализы ее повезут на той же машине, которая нас сюда привезла — другого способа доставить маломобильного человека в поликлинику нет. «После этого планируем отвезти ее на врачебную комиссию в Ярославль — она не обследована».

Входная дверь открывается, и в коридор входит женщина лет 45.

— Я соседка снизу, Ольга меня зовут,— представляется она.— Может, заберете бабушку-то?

Она тут пытается вставать, падает, лежит на полу, орет. Ну хорошо, если орет — мы поднимаемся, перекладываем ее на кровать. А иногда молча лежит на полу, замерзает. Недавно пришли, а она ледяная лежит. Наверное, весь день так провалялась.



За спиной Ольги появляются мужчина в надвинутой на глаза шапочке и беременная молодая женщина в коротком платье.

— Это муж мой,— объясняет Ольга.— А это дочь.

— Заберите вы ее уже,— просит дочь.— Она падает постоянно, мы ее таскаем. Она никого не помнит уже, не узнает.

— Пойдем,— сердито говорит Ольге муж.— На кладбище опоздаем.

— На кладбище надо,— объясняет Ольга.— Соседку хоронят. От ковида умерла. Лежала в Ростове целый месяц под кислородом. Ее, главное, выписали, а у нее сахар подскочил. В Ярославль увезли какой-то анализ брать, там и умерла. Ну так что, заберете баб Лену нашу? У нее ноги поломаны, срослись неправильно. Она раньше на коленях ползала, а сейчас уже и на коленях не может.

Роман объясняет Ольге, что забрать Елену в хоспис без ее желания нельзя. А она не хочет.

Елена Винер (в центре) и соседка Ольга

Фото: Дмитрий Лебедев, Коммерсантъ

— Да чего она не хочет-то,— сердится Ольга.— Помрет ведь тут одна. А я знаю, чего она боится! За квартиру — что заберут. Она же в Москве жила с мужем, работа была хорошая. Лет 25 назад у них там черные риэлторы забрали жилье, а их сюда отселили. Она сама мне рассказывала, у них две квартиры было в Москве, одна прямо в центре, у Кремля, 12-й этаж. Там мафия своя, московская, мы в это не лезем. Я в этом доме всю жизнь живу, так на моей памяти в этой квартире они уже третьи, кого отселили из Москвы. Одни умирают, других вселяют. Сейчас бабушка доживает. Муж-то ее недолго тут пожил, умер. Его хоронило государство, под номером лежит на кладбище. Она его не хоронила — денег не было.

Ольга решительно направляется в кухню:

— Да чего она боится-то? Кому нужна-то квартира эта? Это ж страх божий.

Садится рядом с Еленой и громко говорит:

— Баб Лен, узнала меня? Я Ольга, помнишь меня? Соседка.

— Помню,— смеется Елена.— Я тебя молодухой помню.

— Ну вот,— радуется Ольга.— Давай съездишь полечишься в больницу? За кошками твоими присмотрим. Ты Барсика, зачем так откормила? Ей Татьяна еды принесет, а она половину котам своим кидает,— поясняет она Роману.

— Баб Лен,— кричит Ольга соседке.— За котов не бойся! Вот Татьяна придет пожрать им даст,— она кивает на соцработника,— а то и я заберу их к себе. Соглашайся. Там телевизор, полечишься и назад.

— Не поеду никуда,— раздраженно говорит Елена.

— А я тебя буду навещать,— убеждает ее соседка.— Помнишь, как в Ярославле вся психушка тебя провожала? Ты у нас тут костры жечь начала, голова у тебя болела. Так тебя в психушку и забрали. А я тебя забирала оттуда. Так я и в этот раз приеду.



— Да, блин*, приедешь,— без злости говорит Елена.

— А чего, блин*, приеду! — смеется Ольга.

Елена стучит ложкой по стенкам кастрюли.

— Баб Лен, может, хватит кушать,— кричит ей на ухо соцработник.— Давай оставим на вечер супу. Куда ты столько, плохо тебе будет.

Та послушно кладет ложку на стол.

Я спрашиваю Татьяну, кто варил суп.

— Так я варила,— отвечает она.— Дома у себя наварю и разношу.

— А как часто сюда приходите?

— Каждый день. Она у меня на каждодневном обслуживании. Ее оставлять нельзя. Покормила, посуду мою, потом ее подмываю, памперс меняю. Помогаю ей сесть, ухожу. А ложится она сама. Ну а как? Я с ней не могу долго. У меня десять человек на обслуживании. Надо всех успеть обойти. Они квартирные. Два идут за одного, потому что живут не в деревне, дров наколоть или воды натаскать не надо. Летом еду на велосипеде, зимой — пешком. Так что весь день бегаешь. А куда деваться — я же заинтересована зарплату получать.

— Баб Лен, замерзла? — спрашивает она Елену.— Кофту накинем?

И надевает на подопечную вязаный жилет.

При центре социального обслуживания «Радуга» в Ростове есть отделение постоянного проживания для одиноких пожилых людей, которым трудно себя обслуживать, но берут туда только тех, кто может самостоятельно передвигаться. В районные дома сестринского ухода лежачих тоже не берут, потому что там нет ухаживающего персонала.

— Как же быть лежачим?

— Не знаю. Вот и бьем тревогу. Я-то ладно, я свои обязанности знаю и выполняю. Я пришла, все сделала, но если два выходных впереди, то я не прихожу. Хорошо, что соседи есть, присмотрят. В январе были праздники десять дней, так я из них четыре дня к ней ходила. Но я просто не уехала никуда. А если бы уехала, так не знаю, кто бы к ней ходил.

— Муська,— кричит хозяйка квартиры, увидев кошку.— Куда ты, Муська!

Муська подходит к хозяйке и трется о ее ноги.

Три месяца назад, когда к Елене впервые приехала патронажная служба, в квартире стоял запах кошачьих экскрементов и немытого тела, было холодно, обе кошки лежали на груди у хозяйки и согревали ее.

— Для нее кошки — самые близкие существа,— говорит Роман.— Может, из-за них она не хочет в стационар.

— Никуда не поеду,— снова громко говорит Елена.— Здесь Володя похоронен. Здесь мое место. Я ему дала слово.

— И похороним тебя рядом с ним, чего ты! — убеждает Ольга.— А ты у нас поживешь еще. Полечат твои ноги, возьмут анализы, поделают уколы, капельницы. Здесь такой возможности нет. Ну приедет наш Чистов (терапевт.— “Ъ”), ну даст таблетки от давления. Больше он ничего не даст. Давай поедем, ненадолго? Тебя там никто не оставит надолго.

— Нет, нет, не еду! — отмахивается от нее Елена.

Ольга разводит руками:

— Ну посмотрите на нее! Она же не хоронила мужа, не провожала его. Она не знает, где он похоронен. Да и место там рядом с ним уже занято.

— Позавчера у нее болело что-то, она просила таблетки,— говорит соцработник Татьяна.— А я не могу ей никаких таблеток давать. Вот хорошо, что патронажная приезжает: давление померяют, посмотрят на ее состояние.

— Ну пойду я,— встает Ольга,— Шура умерла. Напротив тебя, Шура, помнишь? Хоронить идем. А потом к тебе зайду.

Елена начинает громко плакать.

— Ну зачем вы ей сказали? — расстраивается Татьяна.

— А чего скрывать? Пусть знает, что лечиться надо. Баб Лен, поняла? Лечиться надо!

Ольга уходит.

— Баб Лен, давай давление померяем,— Татьяна гладит Елену по спине.— Голова не болит?

— Да не болит у меня ничего,— сердится Елена.— Я просто психую из-за этой квартиры! Куда мне переезжать? Меня уже кладбище ждет!

Она снова плачет.

Татьяна рассказывает, что осенью, когда Елена еще передвигалась самостоятельно, ей предложили на зиму перебраться в социальный стационар при центре соцобслуживания «Радуга».

— У нее тут в квартире нет горячей воды, зимой холодно,— поясняет Татьяна.— Но она отказалась. Заведующая наша приезжала, уговаривала. Она ей: «Что, квартиру мою захотела?» Ну какой тут дальше разговор может быть?

Я выхожу в подъезд и вижу худенькую, маленького роста старушку в платке — она робко стоит у двери в квартиру Елены, как будто кого-то ждет.

Потом Роман расскажет мне, что это подруга Елены Людмила, живет в этом же доме с внуком, который пьет и отбирает у нее пенсию. Когда мы уедем, Людмила зайдет в квартиру, посидит рядом с Еленой, подержит за руку. Больше она ничего для нее сделать не может.

После визита патронажной службы Елену Винер навестит терапевт, услышит у нее хрипы, направит на рентген. Патронажная служба отвезет ее в больницу, там у Елены обнаружат пневмонию и госпитализируют. «Полежит — и домой, и мы опять к ней будем ездить»,— говорит Роман.

«Ушла она тихо, не кричала — глаза закрыла и все»


В Семибратово патронажная служба навещает онкобольного — Николай Стогов с женой живут в небольшой, уютной квартире. Дети их в Ярославле, часто навещают.

— Как ваши дела? — спрашивает Николая соцработник Ксения, проходя к сидящему на диване пациенту с тонометром.

— Да не скажешь, что хорошо,— отвечает за него жена.— Начали кормиться через трубку. Уже три дня.

— Горло болит,— хрипло отвечает Николай.— Ничего, я к трубке приспособился.

— Голода не чувствуете? — спрашивает Ксения.

— Да не, вольет еду — как будто так и надо.

— Есть-то не хочешь? — уточняет жена.

— Да нет,— прикрикивает на нее муж.— Сказал уже. Захочу — сам скажу.

Меряют давление. По телевизору начинаются новости. Говорят об оппозиционере Алексее Навальном, оскорбившем ветерана.

— Перегородка как будто в горле стоит,— жалуется Николай.— Даже каша манная не идет.

— Что-то еще болит?

— Горло только, больше ничего.

У него рак пищевода.

— Опухоль 18 сантиметров, неоперабельная,— говорит жена.— В апреле обнаружили. Он давиться стал, я его сразу в больницу. Операцию сказали нельзя. Назначили 25 лучевых ему, сделали только 5. У него температура поднялась, и его сразу домой отправили, никакой больше лучевой.

— В восемь утра меня выписали и выпнули домой,— говорит Николай.— Ничего не сказали, не объяснили.

— Он по стенке ходил, температура под 40, мы не знали, что делать,— продолжает жена.— 7 июля это было. Хорошо, приехала врач из хосписа, Анастасия Юрьевна, назначила ему мазок на ковид — подтвердилось. Воспаление легких началось, вызвали скорую, увезли в ковидную в Ростов. А как выписали, мы с ним опять в онкологию, на химию, а нам врач говорит: «Вы зачем сюда приехали? Не надо сюда ехать. У вас диагноз понятный. Лечитесь по месту жительства».

«Назвал холуем»,— доносится с телеэкрана.

— Я врачу говорю: что, помирать домой ехать? — вспоминает Николай.



В глазах появляются слезы, он вытирает глаза руками.

— Не реви! — сердито говорит ему жена.— Вот из хосписа к нам ездят, а больше никто. Слабеет он. А еще эуфиллин у нас заканчивается,— обращается она к Ксении.— Дочь обзвонила в Ярославле все аптеки, нашлось две упаковки. Я уж ему говорю: давай экономить — не три, а два раза в день пить. Раз нет нигде лекарства.

— Задыхаюсь,— говорит Николай.

— У него инфаркт был в 2005-м, сердце слабое,— вздыхает жена.— А теперь еще это.

В Ростове патронажная служба навещает Галину Абрамову — новый пятиэтажный дом на окраине города, где получают социальное жилье. Дверь в квартиру Роман открывает ключом, который дал ему обслуживающий Галину соцработник.

— К нам обратились из «Радуги»,— рассказывает Роман.— Попросили помочь, пенсии ей не хватает на продукты. Я не знаю почему — может, внук отбирает. Квартира-то эта внука. Сама бабушка в Подольске жила. А теперь она тут, а внук — там. Она у нас с прошлой недели на патронаже, вот попросила помыться.

Однокомнатная квартира, светлая, чистая. На кухонном столе — записка от соцработника: «Девочки, еда в холодильнике, разогрейте. Я зайду вечером, Лена». В кухне на сушилке сохнет белье.

Галина — крупная, седая женщина, одетая в шерстяную кофту и теплые носки,— лежит в кровати.

— Давление 116 на 70, температура 36,8,— говорит Ксения.— Галина Петровна, мыться-то будем?

Женщина произносит что-то невнятное, но Ксения ее понимает.

Галину приподнимают, под нее кладут надувную ванну — а на самом деле обычный детский бассейн продолговатой формы.

Когда она оказывается внутри бассейна, его надувают, соцработники патронажной службы Ксения и Наталья приносят горячую воду из ванной и заливают внутрь. Мытье продолжается минут 15: Галине моют голову, мочалкой трут тело. Она молчит, на вопросы соцработников не отвечает.

— Утром к ней приходит соцработник, днем — мы, вечером опять соцработник,— объясняет Роман.— В выходные и праздники мы тоже ездим. К одной нашей подопечной ездим дважды в день: ей надо колоть инсулин, а соцработник это делать не имеет права.

Воду из бассейна спускают, Галину быстро обтирают полотенцем, одевают в розовую ночную рубашку, причесывают. Наталья стрижет Галине ногти, Ксения идет на кухню за едой.

Пациентка в доме милосердия Лобова

Фото: Дмитрий Лебедев, Коммерсантъ

— Больно,— вдруг отчетливо говорит Галина.

— Ой, потерпите, пожалуйста,— просит Наталья,— ноготь врос, я аккуратно.

Ксения приносит в комнату еду, чай.

— Не хочу,— говорит женщина.

Еду оставляют на столике у кровати.

— Ну, мы поедем, Галина Петровна? — спрашивает Ксения.— Завтра выходной, Лена не придет, а мы приедем.

— Приезжайте еще,— отвечает Галина.

В патронажной службе при доме милосердия кузнеца Лобова сначала собирались помогать только паллиативным больным на дому. Но вскоре стало понятно, что патронаж необходим большему числу людей.

— У нас в районе много одиноких, лежачих стариков, у которых и диагноза нет, и ухаживать за ними некому,— поясняет Роман Добрецов, пока мы едем из Ростова в Поречье.— Понимаете, большинство людей с паллиативным статусом или с инвалидностью живут с кем-то из близких, и о них заботятся. Чтобы получить диагноз, инвалидность, надо врачей обойти, врачебную комиссию пройти. В Ростове у нас нет врачебной комиссии — надо ехать в Ярославль. Если человек лежачий, он же не сам этим будет заниматься — родственники помогут. А если человек лежит один, значит, он не обследован, диагноза, инвалидности, паллиативного статуса — ничего нет. Вот таких у нас тут по домам больше живет, чем с официальным паллиативным статусом. Мы их называем социальными клиентами, для них и сделали социальный патронаж. Хорошо, что фонд «Вера» поддержал это направление работы, хоть оно для них и непрофильное.

Сколько мы таких бабушек видели — инсульт, паралич, лежит человек грязный, голодный, зависший между мирами. Никому они не видны. Часто и ехать они никуда не хотят, просят: «Дайте умереть дома». Я часто думаю: а надо ли забирать их из дома? Надо им, чтобы мы их таскали, перемещали, мыли, переодевали? Но потом себя спрашиваю: а как я сам бы хотел для себя? И понимаю, что человек должен уходить из жизни по-человечески.



Не на полу, грязный и голодный, а в тепле, чистоте, и чтобы люди были рядом.

Один из клиентов патронажной службы, Сергей, освободился из тюрьмы, вернулся в свой заброшенный дом, подобрал на улице собаку и закрылся от всего мира. Ему 61 год, пенсии еще нет, из-за психических проблем работать уже не может.

— Он просто с голоду умер бы,— говорит Роман.— Нам из «Радуги» позвонили, рассказали о нем. В этом центре соцобслуживания хорошие люди работают, неравнодушные. Если сами не могут помочь, нас зовут — у нас-то возможностей больше. Мы ему из дома милосердия возили продукты, суп в пакетиках. У Сергея сильное недоверие к людям, живет как загнанный зверь. Ни семьи, ни родных, весь в синих наколках. Нас поначалу не пускал, потом постепенно привык. Но если бригада без меня приезжает, он их не пустит, говорит: «Ромы нет, я вас не знаю, до свиданья». У него какая-то навязчивая идея, что жилье заберут. А там такое жилье… Старый, покосившийся дом, собака, он не убирается. Вот сейчас соцработники договариваются с ним, чтобы уборку сделать. Документы у него были утеряны — «Радуга» помогла восстановить. Мы его возили на анализы в Ростовскую ЦРБ, потом отвезли на врачебную комиссию в Ярославль. Дали ему инвалидность, теперь пенсию начнет получать.

Больше всего Романа беспокоит, что не существует системы, которая помогала бы находить одиноких, нуждающихся в помощи людей.

— Пока мы их находим случайно,— рассуждает он.— Одиноких людей в деревне много, но о них никто не знает. Когда мы начинаем совместно с социальной службой помогать этим людям — часто бывает поздно. Да, они умирают чистыми и ухоженными, умирают, как люди. Но могли бы еще пожить. Я думаю, нужны специалисты при соцзащите, задача которых находить таких брошенных людей.

В конце лета в патронажную службу позвонил почтальон: слегла пожилая женщина, одиноко живущая в деревне. Дочь живет далеко, о состоянии матери ничего не знает.

— Мы ее сразу забрали в дом милосердия,— вспоминает Роман,— помыли прямо во дворе, по ней черви ползали. Она была очень больна, уже умирала, мы ее просто по-человечески проводили.

Осенью они нашли бабушку Катю. Позвонил ее внук, попросил помощи.

— Деревня — три дома, из них два полуразрушены, в одном из них слепая бабушка живет,— вспоминает Роман.— Одинокая, дети не знаю где. Внук иногда приезжает, но работает по три месяца на вахте где-то далеко. Когда он был у нее в последний раз, она еще ходила, а тут приехал — лежит. Мы ее забрали, у нее пролежни глубокие, из нее гной капал.

Помню, везем ее, она вот тут на каталке лежит и стонет: «Куда вы меня? На кладбище закапывать?» Я ей: «Не бойся, бабушка, подлечим тебя». Она: «Нет-нет, вы меня на кладбище везите, закопайте меня, я уж собралась, я готова».



Мы ее привезли в хоспис, помыли, она у нас там месяца четыре прожила. Мы ее обезболивали, пролежни зажили. Внук приезжал к ней. Когда был на вахте, звонил, спрашивал, как там бабушка Катя. Ушла она тихо, не кричала — закрыла глаза и все.

Наличие родственников не панацея от одинокой старости, считает Роман, потому что они часто недооценивают состояние болеющего близкого человека.

— Старики молчат, терпят, а родные не понимают или не хотят понимать, что им нужна помощь,— говорит он.— Вызвали нас как-то к дедушке, он 12 лет лежит в полусогнутом положении: был перелом шейки бедра, неправильно срослось, боли — вот он нашел одно положение и в нем 12 лет пролежал. Там до костей пролежни, матрас пропитался гноем, а родственники приходят, посидят полчаса — и домой. Он уже есть перестал, лежит, ничего не понимает. Мы ему раны обработали, перевернули на другую сторону, вызвали терапевта. Я родственникам говорю: вы почему за 12 лет не вызвали социальную службу, врача?

Приехал терапевт, назначил какие-то мази. Мы готовы были взять этого дедушку на патронаж, но родственники отказались. Говорят: «Мы мажем, ему уже лучше». А как проверить? Официально считается, что он находится под уходом родственников. Мы не можем войти в дом, если люди не хотят нас впускать. В социальный стационар его не возьмут, а если бы и взяли, то за это 75% пенсии берут, а я сильно сомневаюсь, что вот эти родственники согласились бы. Хочется, чтобы была какая-то единая служба, которая контролировала бы уход и за одинокими, и за такими, как этот дедушка.

Я спрашиваю его, как он выдерживает столько чужой боли и несчастья.

— Первое время было тяжело,— отвечает Роман.— Много думал: как же так, почему люди так живут? А сейчас, если вижу такое, это для меня просто толчок к действию. Сначала надо человека вытащить из грязи, привести его в нормальное состояние, а потом начинаешь взаимодействовать с врачами, соцслужбами. Бабушку одну недавно через «Радугу» определили в дом сестринского ухода, она там на полном жизнеобеспечении, довольна. Кого-то к нам в дом милосердия забираем. Кому-то на дому помогаем. У меня мировоззрение сильно изменилось за время работы. Теперь мне все время хочется камень этот сдвинуть, наладить помощь так, чтобы никто не умирал в одиночестве.

«Раз нет традиции, значит, должна быть система помощи»


Старшая медсестра дома милосердия кузнеца Лобова Валентина Сопова проработала в Поречье всю жизнь — сначала в поселковой больнице на 25 мест, потом в доме сестринского ухода.

— У нас тут была и своя лаборатория, и свой кабинет физиотерапии, своя кухня, своя прачечная,— вспоминает она, обводя рукой вокруг себя. Мы сидим в маленькой гостиной дома милосердия, переделанной из балкона купеческого особняка, пьем чай.

— В 1990-е годы тут нищета началась, лекарств нет, народ потек из деревни, больницу закрыли, а к нам в дом сестринского ухода стали направлять бездомных, тяжелобольных, одиноких стариков беспомощных,— вспоминает медсестра.— Денег нам ни на какие ремонты не дали, ни соцзащита, ни больница нас к себе не взяли, мы при поселковой администрации работали. Старики лежали тут бесплатно — за 70% своей пенсии. Мы сдавали эти деньги государству, а нам часть возвращали: на зарплаты, ремонт. Нас тут было три женщины — две медсестры и один бухгалтер, вот мы потихоньку и ремонт тут стали делать, и волонтеров нашли московских, они нам привезли стиральную машину, посудомоечную, одеяла, матрасы, постельное белье… В 2011 году нас присоединили к Ростовской ЦРБ, финансировать нас стали через них. А в 2018-м и вовсе закрыли, а стариков наших перевезли в Ростов. Ну мы тогда шум подняли — старики наши там ухудшаться стали. И тут нас фонд «Вера» подхватил. С тех пор горя не знаем: и памперсы есть, и меняем не два раза в день, а сколько надо человеку, и лекарств хватает, и шприцы не кончаются — ты к больному подходишь и знаешь, что у тебя есть все, чем надо его лечить. Вся нужная аппаратура, о которой мы раньше только мечтать могли, теперь есть у нас. Понимаешь, что XXI век на дворе и ты не отстаешь. И чисто у нас, и запаха нет. Правильно Нюта говорит: не старость пахнет, а человеческое безразличие. И домой к людям приходим, помогаем. Мы благодаря этому фонду на 20 лет вперед перепрыгнули.

В гостиную приходит Алексей Васиков, пьет с нами чай, слушает Валентину. «Вы расскажите, как детей отругали за бабушку»,— просит он.

— Бабушка отписала внуку квартиру,— охотно рассказывает Валентина.— Звонят нам соседи, говорят, что бабушка вывалилась из кровати, у нее был перелом шейки бедра, она после операции, куда, мол, ее девать? Я спрашиваю: а что родственники? Есть внук, но сказал, что ходить за ней не будет. Мы связались с родственниками, я уж не помню, какие слова из меня лились, но у Алексея Александровича уши в трубочку закрутились. Говорю, пусть бабуля срочно отписывает квартиру от такого внука. Или пусть он будет человеком. Но в итоге внук бабушку забрал. Я родственникам сказала: если внук с чем-то не справится или надо будет ему куда-то уехать, пусть звонит, мы поможем, за бабушкой присмотрим.

Алексей говорит о том, что смерть естественна и любовь — тоже. И пока их поровну — жизнь имеет смысл.

— В нашей стране потеряна традиция заботы за своими стариками,— рассуждает он.— А ресурса любви мало. И раз нет традиции, значит, должна быть система помощи. Нельзя требовать от людей любви — их надо учить любви, заботе. Вот жила тут женщина, учитель химии, онкология, слегла. Почтальон нашел ее, вызвал нас. Мы смотрим — ей осталось совсем немного. Звоним дочери в город: приезжайте, мать умирает. А дочь требует: лечите ее, везите в больницу. Вот иногда просишь человека: приди, попрощайся, а он не понимает, как будто отодвигает от себя беду. А потом простить себе не может, что не попрощался. Вот когда удается нам устроить встречу, прощанье, меня это очень подпитывает. Потому что это по-человечески.

Накануне дом милосердия похоронил на деревенском кладбище своего пациента. Не под номером, как хоронит государство. С именем и фамилией.

— Забрали мы его из настоящей клоаки,— говорит Валентина.— К нам соцзащита обратилась, у него была онкология в последней стадии. Одинокий, плохая жизнь была у него, но он же человек. И заслужил смерть по-человечески. Если бы он дома умер, его бы под номером похоронили. А он к нам попал. Мы взяли его пенсию, съездили в Ростов, похлопотали, еще 8 тыс. государство выделило на похороны. Занесли мы его в церковь, отпели, похоронили под крестиком, с веночком, с именем.

Мы хотим донести до людей: кем бы вы ни были, министром — президентом, академиком, журналистом — конец-то у всех один. У всех будет старость, никуда не денешься.



Давайте позаботимся об этом будущем. Сегодня чужую бабушку хоронят под номером, а завтра это можете быть вы.

Уезжая из Поречья, мы останавливаемся возле деревенского кладбища. Место, где два дня назад, в метель, хоронили человека — недалеко от дороги. Проваливаясь по колено в снег, иду к могиле. К кресту прибита табличка с надписью: Павел Васильевич Обрядин. Дата рождения — дата смерти. Под крестом — цветы.

Фото: Дмитрий Лебедев, Коммерсантъ

Все по-человечески.

*Нецензурное слово в оригинале заменено синонимом.

Комментарии
Профиль пользователя