У юридических лиц в отличие от физических в условиях пандемии есть преимущество: в том смысле, в котором существуем все мы, их на самом деле нет. Тому, как быстро в экономике России отлетели в сторону ширмы ограниченной ответственности и корпоративных форм хозяйствования, поражается Дмитрий Бутрин.
Фото: Александр Казаков, Коммерсантъ / купить фото
Фото: Александр Казаков, Коммерсантъ / купить фото
Теоретически мы знаем причины, которые заставляют нас писать в России тексты о компаниях и организациях вместо людей. При этом мы всегда держим в голове и особенности устройства российской экономики, ограничивающие эту условность и делающие принцип ограничения ответственности юрлиц по своим обязательствам — краеугольный камень корпоративной экономики во всем мире — проблемным в применении к нашей юрисдикции. В России слабо развиты институты коллективного инвестирования, в последние годы делистинг российских корпораций на фондовых биржах такая же обычная новость, как IPO и SPO, free float даже публичных компаний невелик, а владение контрольным пакетом акций «своей» компании в РФ — не аналитическая условность, то и дело подрываемая альянсами миноритариев, а обязанность всякого уважающего себя собственника. Да и собственник, как правило, один (мы готовы уважать семейную приватность и не разбираться, как в семье, на которую записан мажоритарный контроль, решают что-либо, но всегда подразумеваем, что глава семейства, пусть и невидимый, председательствует на неформальном совете директоров). И если даже коллективный собственник прикрыт цепочкой офшоров пополам с ликвидируемыми ООО — все равно это несколько человек, которые и есть владельцы.
Эти правила — небольшой секрет даже для маленькой такой компании, которая тем не менее в последние годы удачно вытесняла (к немалому удовольствию вытесняемых: в этой среде немногие стремятся к постоянной публичности) образ физического лица в публичной сфере.
Компания А покупала компанию Б на займы банков В, Г и Д при участии фонда Е и всех остальных букв алфавита. Юридические лица жили своей не только юридической жизнью — все больше казалось, что они чем дальше, тем более живые: А ссорилась с Д, Е наезжал на В, в Б строили коварные планы по обману S и Z, сбоку подозрительно маячили какие-то иероглифы из Гонконга, за которыми следили одновременно CIA и ФСБ и которых взламывали русские хакеры — не юрлица, а клички, бог знает, кто они такие, возможно, компьютерные программы на серверах в Рязани. Буквы росли и падали, осваивали в каких-то неудобьях месторождения угля и золота, строили бетонные сооружения на границе с Монголией, занимали миллиарды на бирже, нанимали на работу одушевленный персонал. Персонал, как и собственники, жил своей не слишком публичной жизнью в другом смысле — впахивал, летал в отпуск, занимался йогой, отправлял детей в школы и пламенно прокрастинировал.
Дмитрий Бутрин
Фото: Дмитрий Лебедев, Коммерсантъ
Дмитрий Бутрин
Фото: Дмитрий Лебедев, Коммерсантъ
Вся эта культура условностей прекратилась даже не в марте, а в конце февраля 2020 года, когда выяснилось, что люди — не только новая нефть, но и существующие в реальности, а не только в списках Forbes и штатных расписаниях имена. Раньше это становилось очевидным только по несчастному случаю: не давал полностью забыть об этом Следственный комитет и коррупционеры (не было еще ни одного случая, чтобы юрлицо давало взятку юрлицу, живые человеческие руки всегда просвечивают). Но когда выясняется, что не компания А должна компании Б по кредиту, а конкретный собственник А должен что-то говорить своему испуганному персоналу в компании, приватно переговорить с конкретными тремя людьми в банке, администрации и в министерстве, а у него проблемы с перелетом семьи (тоже физические же, человеческие лица) из материковой Европы в Лондон, то все меняется. А в марте юрлица были уже чистой абстракцией: даже «помочь компании» означало решать чисто человеческие проблемы, поскольку коронавирусная проблема — это проблема не ежеквартального P&L, а легких, крови, самоизоляции и удаленки, страха и депрессий, госпитализаций и похорон, семейных бюджетов и личных сбережений.
Это не прибыль упала, это нам, возможно, будет не на что жить — банкротства в экономике мгновенно превращались в пугающие призраки личной несостоятельности.
Окончательную телесность эти призраки не обрели во многом благодаря тому, что на уровне людей договариваться в экстренных ситуациях всегда легче, чем на уровне юридических лиц. И как только прямая опасность ушла, чисто человеческая тревожность немедленно стала вытесняться корпоративными расчетами. Но опыт весны 2020 года не останется бесполезным: забыть, что нет компании А, а есть одно только тело, которым мы одним только и владеем по безусловному праву собственности, но можем его утратить, невозможно. Экономика-2021 и последующих лет в России будет строиться с учетом этого опыта. К слову, COVID тут, как и во многих других случаях,— лишь триггер. В наступающем «цифровом» мире места для юридических лиц так же не так много, как в нынешнем.
Примем же это как неизбежность — есть человеческая деятельность, а мир юридических лиц — удобная и полезная абстракция, делающая его немного гуманнее, пока не спросят: а кто будет решать вот эту проблему? И логотип тут же превратится в обычное и немного испуганное лицо. У него тоже ограниченная ответственность, но с него по крайней мере можно спросить.