гастроли театр
Рижский театр русской драмы показал в Москве на сцене Театра имени Вахтангова "Чайку" в постановке знаменитого немецкого режиссера Петера Штайна. Рассказывает РОМАН Ъ-ДОЛЖАНСКИЙ.
Показом "Чайки" завершился сюжет, начавшийся почти ровно пятнадцать лет назад, в январе 1989 года, когда московский театральный истеблишмент буквально обалдел от гастрольных "Трех сестер" берлинского театра "Шаубюне" в постановке Петера Штайна. Громом среди серого неба явился тогда на сцене МХАТа немецкий Чехов — ансамблевый, тонкий, сложный, объемный, поставленный широко и богато, но без пошлостей и придыханий. Голодная Москва назначила тогда господина Штайна наместником Чехова и Станиславского на земле. Когда через пару лет он привез немецкий же "Вишневый сад", его все еще боготворили. В 90-е режиссер успел поразить зрителей русской "Орестеей" и разочаровать русским "Гамлетом". И если итальянского "Дядю Ваню" в середине 90-х театральная Москва встречала с надеждой на откровение, то на "Чайку" шла почти как на прощание с легендой. Так идут на рандеву, где будет поставлена точка в долгом, взаимно обогатившем, содержательном, но исчерпавшем себя романе.
Режиссер поберег себя от неприятной минуты, в Москву не приехал, сославшись на погруженность в новую работу. Оно и правильно: Петер Штайн — крупный, действующий профессионал, а не сентиментальный пенсионер. Он и к Чехову всегда подходил очень ответственно, без пафоса, терпеливо и вдумчиво. В рижской "Чайке" видна эта тщательная, личная работа режиссера над текстом. Господин Штайн не дразнит великого русского драматурга и не падает перед ним на колени, он исследует его. Можно не сомневаться, что каждую реплику он вертел в голове так и эдак, что каждая мизансцена — плод долгого изучения чеховских характеров и ситуаций. В "Чайке" Штайна наверняка нет ничего случайного, разбор пьесы произведен строго "по школе", каждому взгляду и каждой интонации есть режиссерское объяснение. Режиссер во всем опирается на текст и на правду жизни в предлагаемых обстоятельствах. Не придерешься. А что нет в спектакле откровений, от которых перехватывает дыхание, так подобные претензии нельзя предъявлять профессионалам.
Зрителям, не знающим текста "Чайки" наизусть, смотреть этот спектакль легче и интереснее, чем критикам. Последние волей-неволей занимаются лишь тем, что регистрируют свежие мелочи, сверяя их с тысяча и одной "Чайкой", виденной прежде. Это было, это было, это было... Постойте-ка, а вот Аркадина, испугавшись обморока Сорина, буквально складывается в кофр со своими костюмами. Забавно. Вот Тригорин, жертва аркадинской ревности, швыряет к ногам любовницы свою знаменитую записную книжку. Хм, интересная деталь, надо бы внести в записную книжку критика. Треплев садится к маме на колени, сразу понятно, что он, в сущности, еще большой ребенок. Это запомнится. Вот еще одно место, которое трудно было предугадать: попытку самоубийства, спрятанную Чеховым между вторым и третьим актами, Треплев совершает прямо на сцене, на глазах у зрителей. Пожалуй, это самое резкое и самое спорное из предложенных Штайном новшеств.
Еще одно — огромный экран в глубине сцены (художник Фердинанд Вогербауэр). Он то стоит по центру, то смещается вправо и влево, показывая картины природы: колдовское озеро в первом действии, пейзаж во втором, тяжелые грозовые облака в последнем. В сущности, решение, закономерное для знатока Чехова: исследователи писателя произвели немало страниц о влиянии окружающей среды на чеховских героев. Вторжение плазменной техники, однако, на рецептуре актерской игры не сказалось, никакой новой условности в спектакль не внесло. То, что традиции значат для него больше, чем любые новации, Петер Штайн, кстати, доказал тоже с помощью экрана: в начале третьего акта на нем появилась огромная фотография из чеховского спектакля старого Художественного театра.
Вспомнив о старом МХАТе, впору вздохнуть об актерском ансамбле. (Удивление от "Трех сестер" и "Вишневого сада" Штайна было тем сильнее, что там вообще не было проходных ролей: покажите мне фото тех спектаклей — спорю, что всех героев узнаю в лицо.) Стиль режиссуры "Чайки" не является проблемой спектакля, но становится таковой постольку, поскольку неровным оказывается воплощение. Не надо объяснять, что традиционный театр в наше время должен быть уделом больших актеров. Рижская русская драма — театр знаменитый, с богатыми актерскими и режиссерскими традициями. Но даже в этой труппе господин Штайн не "развел" пьесу, пришлось приглашать московских варягов.
Одно из трех приглашений было сделано впустую. Не могу поверить, что в Риге не нашлось актера, который сумел бы сыграть Тригорина так же бесцветно, как это сделал Анатолий Лобоцкий из нашего Театра имени Маяковского. Елена Стародуб из театра "Модерн" в "Чайке" как раз выделяется в лучшую сторону: мелочная и игривая Аркадина уверенно чувствует себя состоявшейся хозяйкой жизни. Из рижских актеров убедительнее других выглядят Яна Сексте в роли Маши и Леонид Ленц — Дорн. Это те лица, которые для меня лично хотя бы дополнят галерею физических воплощений героев пьесы "Чайка", а не растворятся в ней без видимого следа.
И есть всего одно актерское лицо, которое вытеснит почти всю "галерею" и надолго теперь станет лицом персонажа. Это актер Московского театра имени Гоголя Иван Шибанов в роли Треплева. В нем Штайн нашел идеально чуткого партнера для воплощения сути своей режиссуры. Актер и постановщик остаются как бы объективными, не увлекаясь конкретным сформулированным "решением" героя. Целое ткется из естественных, непрерывных частностей, из продуманных и проверенных деталей, рождающих ощущение достоверности и драматизма характера. Господин Шибанов очень сильно проводит свою последнюю сцену — объяснение с Ниной. Он отважно и страшно играет человека, по которому видно, что он сейчас что-то над собой совершит. Не муки бездарности губят его. Творчество для него гораздо дешевле любви. Поняв, что он нелюбим, Треплев медленно сжимается на стуле, скрывая лицо и вытягивая вниз руки. Его точно засасывает небытие. И потом остается только порвать рукописи и свалить их под стол в одну кучу с уже ненужными книгами. Литература не спасает от жизни.