выставка живопись
В Галерее искусств Зураба Церетели открылась выставка живописных работ академика и народного художника СССР Андрея Мыльникова, приуроченная к его 85-летию. Немонументальное творчество известного советского монументалиста рассматривал СЕРГЕЙ Ъ-ХОДНЕВ.
То, что выставку разместили не в залах Академии художеств, а прямо в соседней церетелиевской галерее, выглядит на свой лад символично, как и то подчеркнутое уважение, которое к Андрею Мыльникову часто демонстрирует сам Зураб Церетели. Эдакая преемственность поколений: главный государственный монументалист 1990-х привечает одного из главных государственных монументалистов конца 1950-х. Академик Мыльников, когда-то именно монументальной живописи учившийся у академика Грабаря, и поныне преподает ту же монументальную живопись студентам питерского Института имени Репина. И если говорить про советское монументальное искусство конца 50-х — начала 60-х, с его постепенным переходом от послевоенной бравурности к брутальности времен зрелого Хрущева, то обойтись без упоминания мыльниковского творчества довольно сложно.
Во-первых, он потрудился в такой многозначительной для советской монументалистики сфере, как метрополитен: мозаичные панно на станциях ленинградского метро "Владимирская" и "Площадь Ленина" — его детища. Но эти и другие ленинградские работы как-то меркнут перед объектом, который во времена оны регулярно воцарялся на всех телеэкранах Страны Советов. Речь о "жестком занавесе" (проще говоря, заднике) зала Кремлевского Дворца съездов. Помните партконференции и съезды "руководящей и направляющей"? Сменяются генсеки, одни "бурные и продолжительные аплодисменты" приходят на смену другим, принимаются очередные всемирно-исторического значения программы — и все это под одним и тем же гигантским профилем Ленина на красном фоне. Этот вот лучащийся профиль, сурово отвернувшийся от дряхлого Политбюро,— акме мыльниковской монументалистики.
Впрочем, ничего такого на выставке не увидишь. Показывают живопись и графику без особых претензий на монументальность (таково в основном творчество Андрея Мыльникова уже послеоттепельной поры). Скромная, одним словом, выставка. Маленькие пейзажи. Беглые рисунки тушью — в основном незамысловатые сцены прогулок в зимнюю пору. Пара портретов. Пара обнаженных. Две версии картины "Тишина", где юноша и девушка пасторально возлежат у стожка в сиянии зари. Все это тем более скромненько выглядит, что сначала зрителя при входе бьет под дых знаменитый "Испанский (вариант — антифашистский) триптих" 1970 года. Посередине — распятие (не евангельская Голгофа, а скульптура с кордовской улицы, окруженная растопырившимися фонарями). Справа — расстреливаемый Гарсиа Лорка (изображенный в тот момент, когда залп уже прозвучал, но поэт еще только-только падает). Слева — тореро, демонстрирующий торжество над поверженной бычьей тушей.
Если судить о триптихе по примерно такому описанию, то он действительно отдает на фоне современной ему советской живописи известной свежестью и оригинальностью замысла, несмотря на очевидную политическую ангажированность. В самом деле есть у триптиха не самого банального рода композиционное единство, единство жеста: вскинутые победно руки тореадора, распростертые — Христа, бессильно разлетающиеся — Лорки. Есть даже смысловое единство — жертва, жертва и жертва, хотя аналогия между мадридской корридой, Голгофой и зверствами франкистского режима и не лишена противоречивости.
Но при столкновении с самим произведением все это кажется очень неубедительными достоинствами. Просто удивительно, как эта взысканная наградами живопись плоха. Композиция нелепа, цвета отталкивающие и банальные, техника до странного примитивна. Зато на остальных экспонатах от всего этого в полную силу отдыхаешь. Почти все они вызывают ощущение чего-то смутно знакомого и даже виденного у кого-нибудь другого, но это ощущению отдохновения только способствует. Вот прелестный портрет жены 1956 года — кажись, Серов. Вот того же времени маленький прибрежный пейзаж с лодками — не Левитан ли? И так почти везде, вплоть до 70-х и 80-х — где-то Матисс, где-то Серебрякова, где-то Май Митурич. Но все равно, несмотря на радость узнавания, это совсем другое искусство, довольно свободное и иногда очень обаятельное, и как-то приятно ощущать, что мрачные кордовские фонари и панно с Лениным от этого искусства находятся где-то в стороне. Но правда, по всей видимости, состоит в том, что как раз эта живопись и графика в стороне, на периферии, что это такие поделки для себя от мастера суровых панно, оказавшегося не у дел. Грустная, надо сказать, правда — груз идеологизированной монументалистики оказался беспощадно тяжел для творческой состоятельности.