Опыт, отец ошибок трудных

«Преступление и наказание» Константина Богомолова на «Золотой маске»

На возобновленной «Золотой маске» показали «Преступление и наказание» в постановке Константина Богомолова — спектакль петербургского театра «Приют комедианта». Рассказывает Ольга Федянина.

За молчанием и паузами в этом спектакле следить не менее интересно, чем за монологами персонажей

За молчанием и паузами в этом спектакле следить не менее интересно, чем за монологами персонажей

Фото: Стас Левшин, Коммерсантъ

За молчанием и паузами в этом спектакле следить не менее интересно, чем за монологами персонажей

Фото: Стас Левшин, Коммерсантъ

У Константина Богомолова репутация, в общем-то, заслуженная: режиссера ироничного и парадоксального. В «Преступлении и наказании» он совершенно не ироничен и от этого, как выясняется, даже более парадоксален. У спектакля множество свойств, которые ни применительно к Достоевскому, ни применительно к Богомолову, вообще-то, в голову не приходят. Например, элегантность. «Преступление и наказание» в «Приюте комедианта» — работа элегантная и минималистичная, но это минимализм с очень богатой внутренней отделкой. Как, собственно, тот графитовых оттенков кабинет, в который его поместила сценограф Лариса Ломакина: строгая геометрия стен проработана сложными неброскими линиями, выступами, углублениями. В обманчиво простой коробке разыгрывается обманчиво простой спектакль.

Несколько ключевых сцен из романа разыграны как серия диалогов и монологов главных действующих лиц. Все пространство принадлежит актерам и тексту — больше, собственно, ничего и нет. Длится это три с половиной часа (включая два антракта), и время это ощущается как чрезвычайно насыщенное. Насыщенное чем?

Совершенно точно — не человеческими историями, судьбами и характерами. Студент-убийца Раскольников (Дмитрий Лысенков), его мать Пульхерия Александровна (Алена Кучкова) и сестра Дуня (Мария Зимина), ангел-проститутка Соня Мармеладова (Мария Игнатова) и ее спившийся отец (Илья Дель), сладострастник Свидригайлов (Валерий Дегтярь), следователь Порфирий Петрович (Александр Новиков), жених сестры Лужин (Алексей Ингелевич) кажутся здесь частями какой-то сложной схемы, элементами лабораторного опыта.

И сам ход спектакля тоже почти «лабораторный» — никакого достоевского «надрыва», тон, скорее, приглушенный, темп ровный и невзвинченный.

Не драма судеб и характеров, но и не драма идей. Монологи Раскольникова про особенных людей, которым «все дозволено», как и библейские рассуждения Сонечки об очищающем страдании, если их всерьез слушать, приняв за смысл происходящего, тут же начинают выглядеть чем-то страшно архаичным. И дело, действительно, не в них, а в той, хочется сказать, брехтовской дистанции, которую актеры безупречно держат и по отношению к персонажам, и по отношению к тексту.

Это спектакль необычайно ансамблевый, но и ансамблевость его парадоксальна. Здесь почти никто не «партнерствует», не «взаимодействует» в привычном смысле слова.

Герои не находятся в диалоге друг с другом, потому что каждый из них ведет диалог с самим собой. То, что принято называть полифонией Достоевского, многоголосьем, в этом спектакле живет внутри персонажей.

Слова не «выражают» их внутренний диалог, а как бы образуют его поверхность, внешнюю сторону. У каждого из участников спектакля в этой череде диалогов с самим собой есть собственная линия, богатая подробностями и оттенками. Но все они так или иначе завязаны на главном герое и рано или поздно оказываются с ним наедине и как будто бы спотыкаются об эту встречу.

Раскольников Дмитрия Лысенкова виртуозно дискретен, он не меняется от сцены к сцене, а всякий раз находит на секунду точку опоры, которую тут же потеряет снова. «Бога нет» он произносит так же, как за несколько минут до того «верую»,— с безоглядной решимостью и такой же безоглядной необязательностью. Пропасть жути разверзается как раз из-за этого совершенно непротиворечивого свободного полета мыслей и решений. В конце вы даже не будете знать, действительно ли было убийство процентщицы, а если и было, то убивал ли Раскольников или неизвестный, но сознавшийся Миколка. Все это можно по желанию «вчитать» в спектакль, но не вычитать оттуда.

Раскольников Достоевского переступал через закон и совесть ради идеи. Раскольников Константина Богомолова и Дмитрия Лысенкова существует в неопределенности, где все понятия давно потеряли смысл и форму, в очень современной неопределенности. Выбирать между свободой и каторгой на основании чувств, идей и моральных норм — драматический сюжет. Но если приходится делать это совсем без всяческих оснований, то выбор становится действительно адским.

Картина дня

Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...