«Конец света, моя любовь» Аллы Горбуновой

Алла Горбунова была одной из самых заметных фигур в поколении поэтов, пришедшем в литературу в середине 2000-х. Она была почти идеальным молодым поэтом, потому что на редкость органично сочетала интеллектуализм (по образованию Горбунова — философ) и пристрастие к шаманскому вихрю, романтическое горение и легкую иронию. С тех пор было несколько сборников стихов (русских и переводных), одна книга прозы, премии, сложившаяся репутация среди читателей современной поэзии.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Любопытным образом вышедшая пару месяцев назад вторая прозаическая книга Горбуновой привлекла внимание гораздо более широкого круга читателей. О ней говорят как об одном из главных открытий современной русской литературы. Отчасти эта ситуация напоминает казус с «Петровыми в гриппе» Алексея Сальникова: давно действующий и вполне известный автор внезапно оказывается в роли дебютанта-самородка. В обоих случаях эти открытия, кажется, связаны с запросом на новый язык для разговора о недавней истории.

«Конец света, моя любовь» — не типичный сборник рассказов, скорее это нечто вроде системы циклов. Некоторые из текстов плотно связаны друг с другом, другие — почти не связаны; тем не менее в них постоянно возникают одни и те же фигуры, факты, реплики. Это почти навязчивое повторение — не недосмотр, а необходимость. С разных сторон, разными способами эти тексты пытаются выговорить один и тот же опыт. Опыт этот — абсолютно личный, но именно из-за нежелания Горбуновой говорить от лица «мы» реальность, которую она описывает, оказывается гораздо более узнаваемой, чем во многих текстах, представляющих взгляд поколения. Речь идет о взрослении в декорациях 1990-х и ранних 2000-х.

Первые тексты книги говорят об этом опыте с максимальной прямотой. Это пронзительная и жесткая исповедальная проза. Как всякая исповедальная проза, она, может быть, немного лукавит, но от этого не делается менее отважной. Она держится двумя установками. С одной стороны — внимание к шелухе памяти: глупым словам и чувствам, глупым книжкам и музыке — Ричард Бах, группа Nightwish и прочие жалкие мадленки, что с полным основанием исчезают на свалке истории и оттого, будучи извлечены оттуда, лучше всего воскрешают ушедшее время. С другой — чувство юности как постоянно длящейся катастрофы, растянутого взрыва. Русские 90-е с их уличным бандитизмом, памятью об Афгане, Чечней, модой на эзотерику дают этому чувству материю, но само оно больше. «Сникерсы» и «Балтика» становятся элементами того языка, на котором говорят вечные детско-подростковые любовь и обида, адресованные каждому и никому.

Однажды вернувшись из памяти и будучи рассказанным, этот опыт не оставляет. Те несколько историй, что составляют плоть первых текстов,— про расставания с первыми друзьями, про тираническую бабушку и сумасшедшую бабушкину сестру, про спившегося возлюбленного, про попытку изнасилования, про потерянные игрушки — на протяжении книги вновь и вновь возвращаются, разрушаются и снова возвращаются. Сначала эти истории превращаются в относительно конвенциональные рассказы, затем — в символистские страшные сказки с двойниками, феями-проститутками и гуляющей по русскому лесу красавицей-смертью, потом на их место приходят жестокие притчи с порнографическими мистериями, каннибализмом в плацкартном вагоне и так далее. Но и эти тексты держатся той же чувствительностью, как будто бы ищут возможность описать однажды полученный опыт страшной и прекрасной хрупкости мира еще одним способом.

Получается это хуже. Чем больше в текстах Горбуновой литературности, тем меньше в них остается поэтической точности. Это хорошая проза — сентиментально-жестокая, умелая и одновременно незавершенная, написанная немного для своих,— но такая, какой много было в 2000-е годы (в более мягком варианте — например, у Линор Горалик, в более радикальном — у Марианны Гейде). Легкое узнавание стиля как будто отчасти заслоняет содержание. Тем не менее попытка остранить собственную историю, провести ее сквозь ряд литературных преобразований, как в химическом (или алхимическом) опыте, оказывается необходима для самой конструкции книги Горбуновой. Она срабатывает как очищение. В конце эта литературная скорлупа спадает и остается эссенция. Финальный лучший текст книги, повесть «Память о рае»,— уже полностью мемуарный рассказ о детстве как сокровище не утраченном, но надежно спрятанном от человека и тайно пребывающем с ним.

«В этом мире были только две сигареты, спрятанные в старом портфеле, и в них было больше блаженства, чем во всех сигаретах, которые я могла бы выкурить за свою жизнь; один бокал шампанского на Новый год, и в нем было больше блаженства, чем во всем алкоголе, который я могла бы выпить за свою жизнь. Головокружительная энергия была спрессована в бесчисленных „нельзя”. Это было время ногам подкашиваться от любви к тому, с кем мы даже не были знакомы, время рукам не знать, какую протянуть при встрече, время волосам быть такими длинными, что в них могли завестись крокодилы, время, когда попытка знакомства, попытка поцелуя и попытка изнасилования равнялись между собой, как бывает у маленьких девочек и престарелых девственниц. Такими мы были: умеющими питаться светом, с детскими снами в утренних глазах, с горечью и надеждой, и с нестерпимой жаждой свободы, в летний полдень, в зимнюю полночь, входящие во врата храма с надписью „НЫНЕ ЭТО ДОЗВОЛЕНО”»

Издательство «НЛО»