Коротко

Новости

Подробно

Фото: Александр Казаков / Коммерсантъ   |  купить фото

«Кризис выбивает в будущее всю экономику»

Экономист Александр Аузан — о том, как связаны падение цен на нефть и пандемия нового коронавируса?

Журнал "Огонёк" от , стр. 10

В одной точке сошлись нефтяной кризис, пандемия, всеобщий карантин и панические ожидания. «Огонек» поговорил с Александром Аузаном, деканом экономического факультета МГУ, о том, как связаны эти потрясения и какую цену придется заплатить за выход из шока.


Беседовал Александр Трушин


Александр Аузан — декан экономического факультета МГУ, научный руководитель Института национальных проектов, член президиума экспертного совета при правительстве РФ, член президиума консультативного совета при председателе Счетной палаты РФ.

— Как вы оцениваете нынешнюю экономическую ситуацию, в которой сошлись два очень тяжелых фактора — падение цен на нефть и пандемия коронавируса?

— Это не два разных фактора, а один. Падение цен на нефть — прямое следствие коронавируса. Китайская экономика, крупнейший в мире потребитель энергоресурсов, остановилась на многие месяцы. Возможно, она сейчас набирает обороты, но пока непонятно, когда восстановится окончательно. При этом падают обороты и американской, и европейской экономик — тоже из-за коронавируса. Все это ведет к обвальному падению спроса на нефть. И возникает кризис на нефтяном рынке.

— Но почему этот кризис проявился так остро?

— До поры (в последние два-три года) стабильность нефтяных цен поддерживалась картелем OПЕК+. Механизм поддержки был простой: участники картеля ограничивают добычу и продажу, чтобы цена не снижалась. Думаю, даже если бы не было удара коронавируса, такая ситуация не могла бы долго сохраняться.

Александр Аузан, экономист

Александр Аузан, экономист

Потому что есть страны, не входящие в картель. Они начали наращивать производство нефти, сбивать цены ради получения своих долей рынка. Тогда участники OПЕК поняли, что теряют свою долю. Распад картеля столь же закономерная вещь, как и его восстановление после того, как все попытаются занять желаемые ниши на рынке. Поэтому не два кризиса, а один. И это кризис системный и цивилизационный.

— Почему системный и почему цивилизационный?

— Мы не наблюдали на протяжении жизни нынешних поколений кризиса такого масштаба и такого типа. Он вызван внешним шоком, ударом. Это не кризис перепроизводства, когда экономика снижается, а потом восстанавливается. Роль внешнего шока может сыграть все что угодно: война, землетрясение, извержение вулкана, наводнение, эпидемии… И такой удар вызывает многочисленные последствия, которые трудно предсказать. И нередко он ведет к разрушению сложившихся экономических систем.

Мы живем в условиях глобализации экономики. Это полезный процесс, позволяющий организовать международное разделение труда, поддерживать высокую продуктивность производства. Но в истории глобализация часто приводила к пандемиям. Рим, объединивший мир вокруг себя, во II веке нашей эры породил «антонинову чуму». Расцвет Византии привел к «юстиниановой чуме». Монгольская империя, крупнейшее государство своей эпохи, тоже способствовало появлению «черной смерти» — чумы, истребившей треть Европы и пришедшей в Москву в 1353 году.

— Почему проявляется такая закономерность?

— Глобализация объединяет разные земли и народы. Где-то местное население было привычно к болезни, устойчиво ее переносило. Но, когда болезнь выносится на новые территории, она начинает там бушевать и безумствовать. Мы не можем предсказать явление пандемии и сейчас не смогли ее остановить. Но теперь ясно, что рано или поздно по глобальным каналам связей пройдет не только благо, но и страшное заболевание, убивающее много тысяч человек.

— Стало быть, появление коронавируса в Китае — это результат глобализации?

— Нет, результат глобализации — пандемия, которую не удалось остановить.

Болезнь пошла по миру именно через каналы глобализации. Последствия таких шоковых ударов бывают очень разнообразными. Скажем, многие историки и экономисты считают, что, если бы не было чумы XIV века в Европе, не началось бы Возрождение, не возникло бы Новое время.

Удар был настолько сильным, что выбил весь континент из привычной колеи движения. В Западной Европе после катастрофы стали возникать новые экономические отношения, а у нас такой удар укрепил крепостничество и усилил самодержавие. И такие же последствия были в Румынии и восточногерманских землях. То есть сильный удар меняет жизнь людей, но в какую сторону — это предсказать трудно.

То, что сам удар вызывает готовность людей к изменениям, недавно доказал известный экономист, профессор Гарвардского университета, редактор журнала Development Economics Натан Нанн, он рассказывал о своем открытии у нас, на экономическом факультете МГУ. Натан изучал влияние похолодания XVI–XVIII веков (так называемый малый ледниковый период) на жизнь людей следующих поколений. И построил эконометрические расчеты, которые убедительно доказали, что сегодня наиболее склонны к инновациям и привычны к изменениям те нации, которые больше всего пострадали в те времена (что, кстати, касается и нас).

Если вернуться к нашим дням, то, конечно, пандемия коронавируса, слава богу, не потребует таких жертв, как «черная смерть». Но у него есть важная особенность. Вдумайтесь: сотни миллионов, миллиарды людей изолированы друг от друга, приведены в состояние бездействия и размышления. Что они надумают, эти миллиарды? Какими выйдут из карантина? Я могу сказать только одно: они выйдут другими.

Общественный договор: дороже ли денег?


— У глобального кризиса, очевидно, общие черты для всего мира, но в каждой стране они проявляются по-разному. Не получилось ли у нас наоборот: в январе и феврале были попытки изменить общественные отношения, было заявлено о возможности нового «социального контракта», и тут грянул кризис?

— Не совсем так. Я думаю, серьезные изменения еще впереди. Давайте подумаем, что такое социальный контракт. Это обмен ожиданиями между властью и населением по поводу основных прав собственности и свободы. До сих пор у нас были две формы «брака» власти и народа. Первый существовал с 2000 по 2011 год. Он основывался на том, что власть обеспечивает населению потребительское благосостояние, а люди соглашаются с тем, что вся политика — это вопрос власти. Не нужна власти оппозиция в парламенте — ну и не надо. Или выборы губернаторов: это вроде бы хорошо, но и без этого можно жить. Потому что благосостояние людей росло, покупали квартиры, машины, платили за образование детей, ездили отдыхать в Турцию. И это наступило после дефицитной экономики СССР. Вместо нее построили общество потребления. И все было мирно и хорошо.

Как под влиянием эпидемий формировался облик современной европейской цивилизации

Читать далее

Но в 2011–2012 годах такое согласие закончились. И это было видно во время «бунта рассерженных горожан», когда мегаполисы начали протестовать и хотеть странного — демократизации и модернизации. Причем в те годы благосостояние и располагаемые доходы населения все еще росли, и это продолжалось до 2014 года. Власть по-прежнему как бы выполняла свои обязательства в «браке». Но поддержка власти в народе уже начала падать. И тогда власть предложила новый контракт: хотите нематериальных ценностей — получите сверхдержаву.

— И значительная часть населения сказала: «Да!»

— С 14-го года Россия приняла другой тип жизни. Раз мы сверхдержава, это требует жертв. У нас враждебное окружение, против нас 97 государств ввели санкции. Это очень масштабная торговая война. Особенно при том, что мы производим 3 процента мирового валового продукта, а страны, с которыми мы находимся в состоянии торговой войны,— около 50 процентов. В смысле сопоставления экономических ресурсов это очень сомнительное положение.

— Но ведь при этом власть пользовалась поддержкой большинства…

— Давайте не будем забывать заслуги власти: в кризис 2008–2009 годов производство у нас упало на 9 процентов. И правительство во главе с Владимиром Путиным пошло по пути так называемой накачки спроса — были заметно повышены пенсии и зарплаты бюджетников. Мы пережили тот кризис более или менее нормально. В некоторых регионах, где производство упало сильнее всего, пенсионеры стали самыми почтенными и уважаемыми людьми, у них деньги водились, они даже помогали своим детям. И правительство получило с этого не только экономический, но и политический эффект. В 2011–2012 годах, когда бурлили большие города, власть получила поддержку со стороны бюджетников и пенсионеров.

Однако доверие к власти упало в 2018 году. С 14-го года у нас постоянно снижались доходы населения. Экономика в 2017-м начала подрастать, адаптировавшись к внешним шокам. У высокодоходных групп общества начались улучшения. А внизу-то люди этого совсем не чувствовали. Ну как же так, кто-то получает сверхдоходы, а у нас денег все меньше, что-то здесь неправильно, несправедливо. Вопрос справедливости давно стоит во втором эшелоне, дышит в затылок. Потому что в целом страна у нас устроена несправедливо. И этот кризис доверия не удалось преодолеть ни в 18-м, ни в 19-м годах. Неудачно проведенная пенсионная реформа недоверие к властям только усугубила.

— Так чем же были с этой точки зрения январь — февраль 2020-го?

— Власть сделала новое предложение «руки и сердца»: мы займемся людьми с низкими доходами, будем делать для них все возможное, чтобы у них наладилась нормальная жизнь. Был ли получен ответ, я сказать не могу. Никто не успел замерить изменение доверия, у нас грянула пандемия.

Вообще она для многих правительств мира явилась чрезвычайно своевременно. Кризис доверия в последнее время обозначился во многих странах. И правительства оказались в очень деликатном положении. Два главных вопроса, прораставшие «снизу» — социальное неравенство и изменения климата, были правительствам не по душе. А тут — пандемия, особая ситуация, дающая надежду, что доверие людей может вернуться, если принять вовремя правильные меры. Тут власть берет ответственность на себя. По интернету ходит злая шутка: нам предлагают спасти мир, не выходя из дома и лежа на диване.

— Почему шутка злая?

— Потому что чрезвычайная ситуация развязывает властям руки. Можно перекраивать бюджеты, можно нарушать правила госзакупок, можно много чего еще — ведь надо спасать людей, страну, экономику. Пусть даже с оговоркой, что это временно, но часто временное бывает навсегда.

Три линии защиты


— Действительно ли сейчас власти должны делать выбор между спасением экономики и спасением людей?

— Это одна из развилок в развитии нынешнего кризиса. И этим выбором различается политика разных государств. Если надо выбирать между здоровьем и хозяйственной деятельностью, любой человек с определенным уровнем нравственности скажет: конечно, жизнь людей важнее. Но есть и второй план. На самом деле это выбор между приоритетами настоящего и не очень отдаленного будущего. Можно пойти по пути жесткого карантина и закрыть все, что возможно. Главное, пройти через март-апрель-май, а осенью — ну уж как-нибудь. Да, будут сглажены пики пандемии, по крайней мере в той стране, которая вступит на этот путь. Но что потом? А потом будет очень жесткий экономический кризис. Тогда денег может не хватить не то что на пенсии — даже на лечение больных. Или все же надо сохранять какую-то часть работающей экономики. Есть отрасли, которые глушить нельзя. Нельзя потушить доменные печи — их трудно запускать заново, а уж коксовые батареи вообще останавливать нельзя. Словом, есть о чем думать. Китай на этой развилке сделал свой выбор — посадил на жесткий карантин 780 млн человек, ввел войска в города. США пытаются пойти другим путем. Трамп борется за сохранение остатков американской экономики в рабочем состоянии. Но и там тоже два крупнейших штата, Нью-Йорк и Калифорния, на жестком карантине. Выбор на этой развилке очень сложный.

— А вторая развилка?

— Надо принимать решение, в какую дверь мы выходим из этой ситуации. Многим хочется вернуться к прежним временам. Такое желание бывает всегда, в любом кризисе. Но мы начали с того, что этот кризис — цивилизационный, возникший в результате внешнего шока. И у нас появляется возможность изменить то, что было устроено неправильно. Я должен сделать бодрящее замечание. В обычном кризисе падает все, кроме ставки овернайт (банковский термин, когда деньги выдаются вечером, а возвращаются утром с большим процентом.— «О»). В шоковом кризисе меняется ценность отраслей экономики, и появляются новые растущие активы. Миллиарды людей ушли на дистанционную работу, и все мы попали в бурно растущую сферу цифровизации. Растет фарма, идут поиски вакцины против коронавируса, растет производство продуктов длительного хранения. В эти сферы идут инвестиции, там возникают новые стартапы. С другой стороны, может погибнуть бизнес отельеров, туристических агентств, транспортных компаний. Цивилизационный кризис выбивает в будущее всю экономику.

Так вот, на этой развилке правительство должно принять решение, кого спасать, кому помогать и, главное, как. Спасать не только из любви к ближнему. Есть производства системные, на которые завязаны другие сектора, и, если на что-то махнуть рукой, другим мало не покажется. Это очень сложная задача.

— Какой выбор делает наше правительство на этой развилке?

— Недавно правительство определило 22 отрасли, которым требуется поддержка в первую очередь — от авиаперевозок до бытовых услуг. Но вот какой момент.

Эти все отрасли в благополучном 2019 году заплатили огромные налоги в бюджет. Почему бы не выделить эти налоги в отдельный государственный фонд, а для каждой компании создать субсчет из расчета уплаченных налогов? И дать каждому предприятию ссуду на три года, например, на деятельность за счет своих налогов.

А тем, кто не заплатил, не давать — государство не обязано их поддерживать. Это легко сделать, потому что у нас есть лучший в мире механизм налогового администрирования. И его создатель Михаил Мишустин совершил прыжок в премьерское кресло. И здесь возникает еще одна развилка. Одно дело, когда власть решает, кому помогать. А другое — когда вопрос решается иначе: ты как гражданин вправе требовать от государства, потому что платишь налоги.

— Вы предлагаете непривычную для нас систему отношений между государством и бизнесом, между государством и людьми…

— Да. И это предмет давних дискуссий среди экономистов. У нас налоги, говорят некоторые мои коллеги, «золотоордынские». За что платили дань во времена ига? Чтобы захватчик ушел и больше не возвращался. Кстати, и государственная пропаганда в начале нулевых годов эту идеологию отстаивала. Помните рекламный слоган в начале налоговой реформы нулевых годов? «Заплати налоги и спи спокойно». Я думаю, что налогоплательщик должен не спать, а спрашивать: ребята, я заплатил, а что вы сделали на мои налоги? И если вернуться к шоковому кризису, выбивающему нас из колеи, то было бы очень правильно поменять вот эту конструкцию. Это касается и государства, и общества; мы не должны думать, что заплатили — и отвяжитесь от нас.

— Это совсем другая идеология?

— И она мне ближе. Налоги — это платежи за те блага, которые нам, людям, нужны от государства. Я участвовал в подготовке стратегии развития России на 2018–2024 годы. Мы предлагали новый подход — селективные налоги, то есть «голосование налоговым рублем». Налогоплательщик должен решать, куда вкладывать часть своих налогов. Мы провели опрос по репрезентативной социологической панели. 58 процентов опрошенных эту идею поддержали. И в качестве приоритетов на первое место поставили образование, на второе — медицину, на третье — социальное обеспечение. Эти результаты мы докладывали руководству Администрации президента.

Во-первых, было большое удивление. Ну хорошо, школа — это для своих детей. Больницы — это для себя и своих родителей. Но соцобеспечение — это же для всех? Я сказал: таков сегодня уровень гражданской ответственности людей. Мы дозрели до «государства налогоплательщиков», которые понимают, что они не только обязаны отдать деньги, но и имеют право контролировать их расходы. И если после кризиса мы выйдем в эту дверь, это будет компенсацией за наши страдания.

— Есть ли у нашего государства какие-то линии защиты от кризиса?

— Безусловно. Правда, первый рубеж обороны мы уже сдали. То, что апрель положен на плечи работодателей, а не федерального правительства, это несправедливо и неправильно. Большинство работодателей с задачей остановки кризиса справиться не могут. Они просто к этому не готовы.

У государства есть второй рубеж обороны, на котором можно остановить кризис. Это Фонд национального благосостояния. В нем больше 8 трлн рублей. Часть этих денег надо пустить сейчас на поддержку населения, по образцу 2008–2009 годов.

Потому что наступающий после эпидемии экономический кризис, по расчетам специалистов, будет хоть и не долгим, но очень глубоким. Его глубина пугает возможными серьезными разрушениями. И у государства остается третья линия защиты — это золотовалютные резервы. Денег пока достаточно, чтобы продержаться.

— Какими мы выйдем из кризиса?

— Думаю, мы выйдем другими.

Комментарии
Профиль пользователя