Параноидальный стиль

Как передается и мутирует паника

Пандемия помимо вирусов способствует распространению еще и паники. В закономерностях передачи и мутации последней разбирался «Огонек».

Эпидемии открывают «окно изменений» действительности

Эпидемии открывают «окно изменений» действительности

Фото: Александр Петросян, Коммерсантъ  /  купить фото

Эпидемии открывают «окно изменений» действительности

Фото: Александр Петросян, Коммерсантъ  /  купить фото

Никита Петров, заведующий Лабораторией теоретической фольклористики ШАГИ РАНХиГС

Чрезвычайная ситуация или происшествие вскрывает набор поведенческих привычек и эмоциональных реакций, которыми мы жили и живем, не замечая этого. Как правило, это система координат более древняя, уходящая корнями в фольклор катастроф и эпидемий. Что в этой системе главное? Желание упростить мир, если сталкиваешься с большой неопределенностью. Сама неопределенность тем больше, чем более выражены два фактора: недоверие к властям и недостаток информации.

Давайте посмотрим на Средневековье, где процветали свои ужасы и моры. Люди гораздо меньше знали о природе вирусов и болезней, поэтому в ход шли самые простые интерпретации. В частности, большинство неприятностей объяснялось действиями зловредных сущностей — демонов, часто персонифицированных в женских образах. Классический фольклорный сюжет, известный в Европе как минимум с XVI века, а в России с XVIII: крестьянин переправляется через реку, простая женщина просит перевезти ее на тот берег. «Откуда ты?» — интересуется мужик. — «Да издалека, путешествую, хочу посмотреть, как у вас дела идут». Женщина прибывает в деревню, на следующий день все поголовно заболевают холерой. Такие сюжеты актуализируются на нашей родине во времена, связанные с глобальными катастрофами, например в Великую Отечественную.

Никита Петров, заведующий Лабораторией теоретической фольклористики ШАГИ РАНХиГС

Они оказываются частью более широкого круга славянских и европейских эсхатологических рассказов, в которых путнику часто встречается некий персонаж (молодая женщина, старуха, старик), часто без одежды, который просит привезти ему одежду или материю или просит переправить его на другую сторону реки и показывает многозначные образы — поле с урожаем, мясо, кровь, гроб. Затем в русских рассказах персонаж предсказывает будущее: будет война, будут умирать молодые, будет голод или другие бедствия. Такие тексты актуализируются в экономически и политически сложные времена — в годы эпидемий, засухи, неурожая, военных действий. Причем распространение их среди населения происходит часто постфактум, когда зловещее событие уже произошло и необходимо прояснить причины или указать на виновного.

Дополнительным фактором, включающим механизм «упрощения мира», оказывается недоверие к властям. Если человек подозревает, что он не просто живет в условиях нехватки информации, а что эта нехватка создается злонамеренно, что от него что-то скрывают,— паника усиливается.

Здесь можно вспомнить чумной бунт 1771 года в России: Москву накрывает эпидемия, идет слух, будто ее причина в том, что долго не служили молебен у Боголюбской иконы Божьей матери у Варварских ворот Китай-города. Служить молебны запретил архиепископ Амвросий, надеясь сократить количество контактов между людьми. Народ же все понимает по-своему, начинается бунт, грабежи, убивают архиепископа, громят дома состоятельных москвичей, а смертность в пик эпидемии достигает 1000 человек в день. Не стоит думать, что мы очень далеко ушли от этих сюжетов.

Американский историк Ричард Хофштадтер исследовал в числе прочего мотивы нашего политического поведения, связывая конфликты в истории с изменениями в социальной психологии, а затем написал работу о феномене параноидального стиля политической риторики. Проанализировав современный ему мир, он удачно описал «параноидальный стиль» мышления в американской политике и шире — в обществе.

В основе такого стиля представление о зловещем заговоре, охватывающем все области жизни и грозящем уничтожить привычный уклад, искоренить отдельные группы людей и целые нации. То есть, когда люди не очень понимают, что вообще происходит с ними, может случиться своего рода коллективная паранойя. Ее корни все в тех же двух вещах — недостатке информации и недоверии к властям. Интересно, что мемы и шутки, которые мы репостим, в каком-то смысле фиксируют эту паранойю: попытку выразить глубокие и не до конца отрефлексированные переживания.

Один из древних ужасов, запускающих коллективные фобии, — это идея того, что мы можем заразиться. Страшна не столько смерть сама по себе (она-то в известном смысле грозит всем, поэтому биологически ее бояться невыгодно), а именно возможность «подхватить» что-то вредоносное. Прекрасной иллюстрацией к этой идее может служить фильм 2011 года Стивена Содерберга «Заражение». По сценарию, там появляется новый вирус. Появляется оригинальным образом (но очень напоминающим все легенды о появлении вирусов в последнее время): летучая мышь ест бананы, ее испражнения или кусочек банана попадают в еду свиньи, свинья — на стол повара-азиата, девушка-европейка делает селфи с поваром, на чьей одежде оставалась кровь свиньи… В итоге заражение. Что очень важно в этом сюжете: присутствие «опасных продуктов», животных-переносчиков и «желтой угрозы» — все это очень архетипические образы, вселяющие в нас тревогу. Если немного разобрать этот сложный мем, мы поймем и часть своих ужасов, связанных с коронавирусом.

Во-первых, бананы. Это, можно сказать, любимый фрукт фольклористов! Сколько с ними связано легенд и слухов…

В США, например, долгое время считалось, что бананы переносят ВИЧ: иногда внутри фрукта обнаруживаются маленькие красные точки (это какая-то болезнь собственно банана), и вот их связывали с риском получить иммунодефицит. В СССР свои легенды.

Кто жил в позднем Советском Союзе, помнит, что бананы в магазинах обычно были зеленые, а самыми вкусными считались уже спелые, с черными точками на кожуре. Так вот, в какой-то момент эти точки прочно связывались с трупными пятнами, и теперь мы собираем городские легенды о студентах мединститута, которые видят в анатомичках трупы, обложенные зелеными бананами: чтобы фрукт быстрее «созревал», а черные пятнышки появлялись, его нужно, мол, приложить к покойнику, поэтому все фирмы — поставщики бананов — арендуют здания моргов... Бананов мы боимся давно, и в самом начале распространения вестей о коронавирусе понеслась и привычная агитка: не ешьте бананы! Ну а заодно с ними и все «экзотические» фрукты.

Далее — свинья. Собственно, с нее в новую эпоху все и началось, если мы вспомним «свиной грипп» 2009 года. Тогда ведь тоже была объявлена пандемия. Почему нужно с опаской относиться к свинье и подобным животным, убедительно объяснила в свое время антрополог Мэри Дуглас, используя противопоставление чистое-нечистое. Сегодня мы можем прочитать про похожие вещи в книге Паскаля Буайе «Объясняя религию». Проблема в том, что сам вид этого животного производит сбой в нашей ментальной классификации. На ногах у нее копыта, а если копыта (тут в голове происходит ментальная классификация явлений), она должна быть травоядной. Потому что с копытами все травоядные! Но свинья всеядна, а значит, находится за пределами классификации, это — демоническое, нечистое, мифологическое животное. И вот уже у чертей свиные рыльца, отдельным группам верующих не стоит есть свинину, и даже у вирусов свиное происхождение… Стоит ли говорить, что с летучей мышью та же история? Она тоже за пределами условной европейской классификации, потому что это и птица, и мышь одновременно.

Наконец, «желтая угроза». При всех разговорах о многополярности, наш мир по-прежнему европоцентричен: он смотрит на опасности глазами европейца. На подкорке ни у кого не отпечатано, сколько смертей принесли европейцы в Азию и Америку, распространив там свои вирусы. Зато есть древнее знание об опасности Востока. Один из первых российских мемов, связанных с коронавирусом, появился в наших сетях в январе 2020 года и изображал двух гопников, бредущих по дорогам Сибири. Навстречу идет кашляющий азиат, они наседают на несчастного, а тот парирует: «Ребят, спокойно, я бурят». И один гопник тут же сообщает второму: «Все норм, этот не заразный». Легко заметить, что на российской почве недоверие к иностранцам приобретает свой устойчивый колорит, и закрытие границ для иностранцев имеет, помимо карантинных, еще и внутренние смыслы.

Что еще может вызвать наши тревоги? Все, сколько-нибудь связанное с семантическим полем новой напасти — коронавируса: названия продуктов, мероприятий, речи политиков, где есть слово «корона». Во Франции, например, популярный мем, который потом стал рекламой: при покупке двух бутылок пива Corona бесплатно предлагается бутылка пива Mort subite — «внезапная смерть». Мы так шутим, чтобы перестать бояться, привыкаем к опасности и вытесняем страх перед эпидемией.

Всякий случай «параноидального стиля» мышления (вне зависимости от того, насколько существенна причина, его вызвавшая) способствует изменению наших бытовых и даже политических привычек. Этот «след» исчезнувшей опасности может быть более или менее устойчивым, более или менее полезным. Скажем, какие-то практики дезинфекции, удаленные сервисы для общения и обучения станут популярнее, их придется освоить ударными темпами, станут более видимыми отдельные государства на геополитической карте. Выяснится, что мы способны иначе жить, учиться новому, думать о будущем, и в этом нет ничего страшного. С другой стороны, тут же может оказаться, что мы готовы к гораздо большему контролю государства над нашими перемещениями, к еще меньшему количеству общественных взаимодействий и проч. Эпидемии и катастрофы открывают «окно изменений» действительности.

В России комплекс переживаний вокруг коронавируса пополняется по-своему. Плодятся мемы про особый путь и «свои лекарства», из них же первые — водка и чеснок. Причем часто люди сами над собой смеются, вроде: пять головок чеснока в день не спасут от вируса, но хотя бы окружающие станут держаться подальше. Распространен мем о том, что коронавирус, пересекая границы РФ, превращается просто в ОРВИ. У этого мема есть подоплека — то самое недоверие к властям, о котором мы говорили в начале. Люди подозревают, что диагностика проводится неверно, неадекватно, и паника усиливается. Историю про недоверие к авторитетам подогревает еще и семантическое поле приключившейся напасти, связанное с представлениями о короне. Скажем, возникает интернет-мем про «коронавирус в России», где изображены Киркоров, Басков, Сергей Зверев и Галкин в коронах. Другие картинки высмеивают таким образом первых лиц государства. В обоих случаях сообщение понятно: не так страшен вирус, как некоторые личности в стране. Бумерангом это недоверие к властным институтам и отдельным персонажам усиливает паранойю в отношении вируса. Наконец, к осмыслению коронавируса подключается «советская ментальность», породившая замечательный мем: фотография знаменитого бальзама «Звездочка», а под ней подпись: «Российские ученые нашли лекарство от коронавируса, но они не могут его открыть». Надо было жить в СССР, чтобы понять, о чем здесь речь. Так же мы плодим «героические нарративы» о сопротивлении вирусу во имя общественного долга: мол, какие бы болезни ни были, а работать надо, мы духовно стойкий народ, мы затянем пояса и вытрем всем сопли и т.д. Человек, мужественно идущий на работу в соплях, популярная фигура в определенных сегментах рунета. Отчасти поэтому так тяжело России объявлять карантинные мероприятия и меры, они в действительности противоречат героическим нарративам поведения в быту, которые в большинстве своем хоть и родом из СССР, но активно культивировались в последнее время. Разумеется, с советскими представлениями связана и закупка строго определенного списка продуктов, где в топе — гречка. Почему, с какой стати? Ответ прост: в СССР гречка была дефицитом, и мы получаем удовольствие и успокоение — даже сейчас, спустя тридцать лет — когда некогда дефицитное делаем своим, заполняя им полки кухонь. Внезапный психологический комфорт испытывает старшее поколение, напоминая молодым о своем актуализировавшемся опыте: мол, так мы переживали и войны, и перестройки… Ощущение катастрофы соседствует с воспоминаниями молодости, порождая сложный и яркий эмоциональный коктейль, под действием которого можно не то что гречку, но и всю бытовую технику скупить на годы вперед.

Что касается прогнозов, то существует целая теория распространения слухов и ряд наблюдений, позволяющих сказать: если волна коллективных фольклорных текстов, мемов держится как минимум неделю-полторы, то хвост ее падения будет плавным.

Иначе говоря — быстро она не закончится. Я не говорю здесь о прогнозах в распространении самого вируса, я говорю только о прогнозах устойчивости спекуляций вокруг и около него. Известно, что в момент своего зарождения слух бывает крайне детализирован, потом детали отпадают и он встраивается в одну из схем, которые известны нам с XVI века. Повлиять на него может ряд факторов. После того как основные признаки коллективной «паранойи» явили себя (накопление критической массы мемов и шуток с последовавшим опустошением прилавков), существенно модифицировать происходящее могут «голоса». Условно: заболеет Пугачева и скажет, что выздоровела за три дня. Или — непонятно чем заболеет кто-то из первых лиц государства, а его представители начнут уверять, что он здоров. Все это может качнуть панические настроения как в одну, так и в другую сторону. В России, конечно, огромное значение будет иметь любая капитуляция государственных институций. Например, если указом сверху закрываются на карантин все госучреждения, паника возрастает — и вот уже не только гречки нет на прилавках, но и мяса, и зеленого горошка, а в аптеке сложно купить аспирин и необходимые лекарства. Чего еще следует ожидать в ближайшее время? Во-первых, еще популярнее станет жанр свидетельских показаний, основанных на риторике конфиденциальной доверительности: в социальных сетях появятся знакомые знакомых, которые лежат на карантине в больнице. Они будут рассказывать о курящих врачах без масок, об общих палатах и антисанитарии (вне зависимости от реальной ситуации, которая может быть как хуже, так и лучше), сбежавших зараженных больных... Такие «свидетельства» распространяются потому, что паразитируют на нашем «горизонте будущего» — общих представлениях о возможной опасности. Во-вторых, должны появиться и пророки. Говорят они всегда приблизительно одно: что нужно взять какое-то количество продуктов и переехать жить на природу. И в 2009-м они были, и в 2012-м, я даже удивлен, что на этот раз припозднились.

Сопротивляться коллективной паранойе, конечно, сложно. Можно смотреть на официальные графики распространения коронавируса, но кто способен удержаться в своей вере статистике? Поэтому в той или иной мере все будем паниковать. Полезно, однако, хотя бы самые токсичные слухи и легенды не принимать близко к сердцу, учитывая их реальную прилипчивость. Они обычно опознаются по ряду признаков. Скажем, такие легенды претендуют на исключительную достоверность: «мне рассказали из надежных источников», «я услышал от знакомой», «мой дядя/муж/брат работает в Минздраве/МЧС/СЭС/торговом центре» и так далее. Кроме того, они рассказывают о секретах у чужих: «тайная лаборатория в Ухане», «американцы разрабатывали его давно» и проч. Наконец, они спекулируют апокалиптикой и конспирологией: «Россия погибнет в муках», «смерть наступает медленно, но верно», «это специальный вирус, чтобы умирали пожилые» и проч.

В заключение заметим, что обо всех эпидемиях, которые спекулируют на опасности заражения, мы довольно быстро забываем. Средний срок памяти о вспышках очередного «атипичного вируса» после его ухода со сцены — два-три месяца. Потом могут проявляться только слабые «всполохи» страхов: то фермерскую свинину не покупают из-за «свиного гриппа», то голубей не кормят из-за «птичьей заразы». И эта же короткая память позволяет каждому новому вирусу выглядеть ужаснее предыдущего: от недостатка информации и недоверия к властям нам, вероятно, никогда до конца не избавиться.

Записала Ольга Филина

Картина дня

Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...