Столярный миф

«Пиноккио. Диптих» в Электротеатре

В Электротеатре «Станиславский» вышла дилогия «Пиноккио. Лес» и «Пиноккио. Театр» — две части, поставленные Борисом Юханановым по пятичастной мистерии Андрея Вишневского «Безумный ангел Пиноккио». Просидевшей два вечера в зале Алле Шендеровой дилогия показалась признанием в любви и одновременно ироническим реквиемом по всему режиссерскому театру.

В «метаопере» Бориса Юхананова двоятся почти все — начиная с самого Пиноккио

В «метаопере» Бориса Юхананова двоятся почти все — начиная с самого Пиноккио

Фото: Андрей Безукладников

В «метаопере» Бориса Юхананова двоятся почти все — начиная с самого Пиноккио

Фото: Андрей Безукладников

«Да забудь ты про Гротовского, летим!» — это, кажется, последнее, что скажет деревянный человечек Пиноккио директору театра, тирану и магу, чье царство он пришел разрушить, в финале второго вечера. Если даже вы не читали «Пиноккио» Карло Коллоди, то помните сказку про Буратино, спасающего кукол от злобного Карабаса. Поразительно, но этот нехитрый сюжет Борис Юхананов и Андрей Вишневский действительно превращают в мистерию и метаоперу (так называют дилогию в театре), сочиняя целую вселенную, которая, как губка, вбирает в себя все: от масок комедии дель арте, голосов, звуков и воздуха советского театра, музыки Вагнера до соц-артовских скетчей про Брежнева, сексистских шуток и сегодняшних разговоров о том, как архаичен театр, сохраняющий жесткую вертикаль (это когда все подчинено власти Карабаса, то есть режиссера), и как нужна выстраиваемая неофитами горизонталь.

Впервые Юхананов с Вишневским задумали этюд про Пиноккио еще в 1980-е, пока учились режиссуре в ГИТИСе на курсе, набранном двумя великими карабасами: Анатолием Васильевым и Анатолием Эфросом. Потом Вишневский начал писать, Юхананов создал первую в СССР независимую труппу, стал основателем движения «Параллельное кино», создал Мастерскую индивидуальной режиссуры (этот МИР жив и сегодня), а в 2013-м возглавил и возродил бывший драматический «Стасик» под новой вывеской.

Сложно говорить о простом — вот режиссерский принцип Юхананова. Иногда от этой сложности у зрителя кружится голова. Порой она объясняется производственной ситуацией (например, необходимостью занять всю труппу — так было в первом спектакле обновленного театра, «Синей птице», шедшей три вечера).

В «Пиноккио» юханановская переусложненность окончательно превратилась в философскую систему и обрела изысканную форму: эту вселенную можно не только разгадывать, ею можно просто любоваться. «Здание» старинного театра, которое художник Юрий Хариков вписал в небольшое игровое пространство Электротеатра, как морская волна: надвигается на зрителей, поглощая по пути актеров и предметы мебели, а потом отпускает, выплевывая из своих недр очередного персонажа комедии дель арте. Духи классического театра, они же «ремаркеры», Генрих фон Клейст, Гёте, Эдгар По и Мэри Шелли, невозмутимо прохаживаются по крыше, украшенной большими буквами MON. То ли недописанное французское «monde» (мир), то ли «mon» (мой) — этого мы не узнаем. Как не поймем до конца странные вскрики, похожие на звуки настраиваемого оркестра (саунд-дизайн — Владимир Горлинский и Олег Макаров, композитор Дмитрий Курляндский), и не разглядим тонущие в красноватом мареве (художники по свету — Сергей Васильев, Алексей Наумов) сцены рождения Пиноккио. Великий хирург Джеппетто (Александр Пантелеев) и его ассистент Вишня (Александр Синюков) вытаскивают его из древесной опухоли — принимают у дерева роды и выращивают новорожденную деревяшку в колбе. Не сразу поймешь, что Пиноккио целых два — Мария Беляева и Светлана Найденова. Впрочем, тут многие двоятся: и противный Сверчок, объясняющий Пиноккио, что тот паяц, и что «жизнь не любит паяцев, зато обожает насекомых». И директоров, они же Манджафокко — режиссеры в театре, в который влюбится и который разрушит Пиноккио, тоже два. А вот Мэри Шелли в длинных платьях, чья речь стилизована под манеру великих советских актрис,— их пять. Здесь полно цитат и аллюзий, но «новая процессуальность» (термин придуман Юханановым и означает театр, который становится «местом сборки всех форм искусства») цветет пышно и гармонично.

Прелестные куклы-андрогины Пиноккио голосами напоминают легендарных травести вроде Марии Бабановой и Валентины Сперантовой, их «деревянные» движения простроены до микрон, а белые ботинки и тренчи (костюмы Анастасии Нефедовой) дадут фору любому показу мод. Во второй вечер, надев еще и золоченые маски дель арте, оба Пиноккио вольются в толпы средневековых комедиантов — все это станет частью невероятной фрески, переливающейся всеми красками режиссерской иронии.

Владимир Коренев, он же знаменитый Ихтиандр советского кино, он же Леонид Брежнев, одетый в белую бурку и костюм, увешанный орденами до колена, будет петь «Вихри враждебные» и беседовать со спичрайтером, он же Арлекин. Потом всех расстреляют, а по сцене полетят настоящие дроны — под вагнеровский «Полет валькирий». От подобной дичи у Пиноккио ум заходит за разум — и он вылезет на сцену. И тогда режиссер Юхананов и режиссер Манджафокко не оставят камня на камне от этого мира, и тут уж достанется всем, от сегодняшней феминистки до Мэри Шелли с ее старомодной сценической речью (впрочем, одна, кажется, превратится в другую) и самого режиссера. «Я 30 лет учился у Васильева!» — заорет вдруг Манджафокко, уязвленный тем, что свежеструганая деревяшка тоже хочет быть «рыссером», хочет разрушить весь этот сложносочиненный мир и выстроить свой, простой и свободный. Как все эти несоединимые детали, «художественное говно» (так орет Манджафокко) превращаются в удивительно цельную дилогию, объяснить нельзя. Как нельзя объяснить, почему Пиноккио вдруг влюбился в театр. И почему театр этот не умирает, а все время куда-то движется. Сегодня — явно по новому пути. Дилогия Юхананова об этом.

Картина дня

Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...