Баллада о невеселом пивняке

«Палачи» в «Гоголь-центре»

Кирилл Серебренников впервые за два года выпустил премьеру в нормальном рабочем режиме, то есть не в ситуации домашнего ареста,— и это само по себе уже событие. То, что он выберет материал, как-то с этими двумя годами соотносящийся, было ожидаемо. Его «Палачи» — антипафосный спектакль, не про банальность, а про убийственную глупость зла, считает Ольга Федянина.

Спектакль Серебренникова — о том, что, какую машину из винтиков-обывателей ни собирай, получится смертельная глупость

Спектакль Серебренникова — о том, что, какую машину из винтиков-обывателей ни собирай, получится смертельная глупость

Фото: Ира Полярная / пресс-служба «Гоголь-центра»

Спектакль Серебренникова — о том, что, какую машину из винтиков-обывателей ни собирай, получится смертельная глупость

Фото: Ира Полярная / пресс-служба «Гоголь-центра»

«Палачи» очень любимого у нас драматурга, сценариста и режиссера Мартина Макдонаха — пьеса сравнительно новая и с большим сценическим потенциалом (неслучайно ее почти одновременно с «Гоголь-центром» ставят в БДТ). Это социальный саспенс, выделанный по канонам английской салонной пьесы. Проблема в том, что социальная фактура — конкретна, такие сюжеты, если из них вычесть аутентичные обстоятельства, часто превращаются в своего рода общечеловеческую метафору, то есть абстракцию. Кирилл Серебренников, режиссер с очень конкретным взглядом и талантом, проделал огромную работу, ее нельзя назвать ни адаптацией, ни редактурой — он буквально создал для героев и перипетий пьесы Макдонаха новую почву. Нашу родную, роднее некуда.

Человек теряет профессию: всю жизнь он приводил в исполнение смертные приговоры, и вот теперь смертную казнь отменяют. «Палачи» Макдонаха, написанные в 2015 году, разыгрываются в сравнительно отдаленном времени — в Англии смертную казнь отменили в 1964 году, драматург тогда еще не родился. «Палачи» Серебренникова начинаются гораздо ближе к залу, в 1996-м. Скоро президент Ельцин подпишет соответствующий мораторий, и палач Геннадич (Олег Гущин) станет безработным. Но пока что, в прологе, он деловито пристреливает бьющегося в последней истерике человека (Евгений Харитонов), который до самого выстрела уверяет, что невиновен.

Следующие за этим два действия разыгрываются пять лет спустя в провинциальном пивняке, хозяином которого стал Геннадич. Внутреннее устройство и жизнь этого заведения режиссер неотрывно рассматривает на протяжении всего спектакля. Бывшие сослуживцы Геннадича (Андрей Болсунов и Андрей Ребенков) надеются на дармовую выпивку и зависают перед телевизором, в котором перестроечные политики перемежаются с попсой и кадрами взрыва башен-близнецов. Жена Валентина (Анна Гуляренко) — уборщица, официантка и хозяйка одновременно. Дочь Света (Ольга Добрина), подросток в пубертате, несчастный, невыносимый и неотразимо обаятельный. Перестроечный журналист (Никита Еленев) выспрашивает у Геннадича подробности его прошлой карьеры, которую тот особенно не рекламирует, хотя продолжает ею гордиться. Позже с роскошным бенефисным выходом появится еще Батя, обер-палач, конкурент и наставник (Александр Филиппенко). Грязные скатерти сверху прикрыты грязной же клеенкой, пульт от телевизора прикован к телевизору цепью.

Все это можно назвать физиологическим очерком, до того момента, пока среди героев спектакля не появляется заезжее инкогнито (Семен Штейнберг). Инкогнито бесцеремонно вмешивается в течение провинциальной повседневности — со скверными для себя последствиями.

От двух недавних премьер Серебренникова — «Маленьких трагедий» и «Барокко» — «Палачей» отличает полное отсутствие пафоса, возвышения тона. Это спектакль, сделанный на антипафосе. Пристально, не отводя глаз, режиссер вглядывается в тупость, несообразность и мелочность людей, оказывающихся вершителями судеб своих ближних. Только не нужно этот антипафос путать с пресловутой «банальностью зла». Банальность зла — история о том, как из винтиков-обывателей собрать идеальную машину уничтожения.

Спектакль Серебренникова о том, что, какую машину из имеющихся винтиков ни собирай, на выходе все равно получится смертельная глупость.

«Меня казнят дебилы!» — один из последних вскриков приговоренного к смерти в прологе. Бедняга, а ты что думал — нобелевские лауреаты?

Одна из лучших сцен спектакля — дуэт Семена Штейнберга и Ольги Добриной — девочки Светы с приезжим. Это сцена искушения, в которой «проклятое инкогнито» — и Фауст, и Мефистофель в одном лице. Только этого Фаустомефистофеля, посланца судьбы, в российском провинциальном кабаке угробит между делом и по глупости кучка полупьяных лузеров. «Смерть придет, у нее будут твои глаза»? Как бы не так. Смерть придет — у нее будут глаза медсестры, путающей ампулы, глаза пацана, нажимающего на газ вместо тормоза, или — как в спектакле — глаза отставного мента, не умеющего связать двух слов. Рифмуясь с началом, финал показывает убийство невиновного. На этот раз не от имени государства, а от имени неизвестно какой, но почему-то очень родной и понятной неизбежности.

Не нужно долго думать, чтобы догадаться, откуда эта мрачная и гротескная острота взгляда у режиссера: ему за последние два года пришлось в основном иметь дело с российской судебной системой, в подсознании которой живут и расстрельный подвал, и невеселый пивняк Геннадича. Только вот профессиональные официальные палачи в этой системе уже 23 года без работы — и хорошо бы нам не стать свидетелями появления молодой смены.

Картина дня

Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...