В ритме мифа

«Эдип» Роберта Уилсона на Театральной олимпиаде

На Международной театральной олимпиаде в Петербурге показали «Эдипа» Роберта Уилсона. Спектакль создан в миланском Change Performing Arts по заказу фестиваля Conversazioni на сцене театра «Олимпико» в Виченце — того театра, на открытии которого в 1585-м играли трагедию Софокла «Царь Эдип». Рассказывает Алла Шендерова.

Несмотря на общую сюрреалистичность, античные образы в рисунке «Эдипа» действительно проступают

Несмотря на общую сюрреалистичность, античные образы в рисунке «Эдипа» действительно проступают

Фото: Пресс-служба Театральной олимпиады 2019/Интерпресс

Несмотря на общую сюрреалистичность, античные образы в рисунке «Эдипа» действительно проступают

Фото: Пресс-служба Театральной олимпиады 2019/Интерпресс

Возможно, форму «Эдипа» Уилсону подсказали сами обстоятельства создания спектакля, возникшего среди древних руин. Один из первых показов прошел год назад в Помпеях (театр в мертвом городе, как известно, живой). Впрочем, кто и что может давать подсказки 77-летнему режиссеру, давно и прочно занимающему одно из главных мест на театральном олимпе?

Если условно разделить постановки мастера на более общедоступные и более изысканные, «Эдип» относится к последним. В нем Уилсон возвращается к экспериментам с ритмом и словом, когда речь и язык служат не только и не столько для передачи смыслов, а становятся таким же элементом архитектуры спектакля, как свет, декорации и движения тел.

«Part one. Oedipus Rex… Part one» звучит в начале «Эдипа» голос самого режиссера. Его подчеркнуто театральные интонации не перепутаешь, но важно, что «part one» повторено дважды. Так когда-то в легендарном «Письме королеве Виктории» (1974) исполнители в прологе истошно кричали «Ladies and gentle… men», делая такую паузу перед последним слогом, которой позавидовал бы любой МХАТ. Так, в конце 1990-х в его «Персефоне» актеры разрезали сцену по диагонали, а повторяемые то высоким, то низким тембром слова делили пространство на верх и низ в такт движениям: «In… in… in… in the middle… in a corner… in the middle… in a corner… in…». Где-то в начале 2000-х в спектаклях Уилсона стало меньше этих таинственных словесных игр (их часто объясняют проблемами с речью, которые были в юности у режиссера). Его сюрреализм, воспетый еще Луи Арагоном, уступил место изысканно поданной ясности. Это было заметно даже в «Лекции о ничто» (см. “Ъ” от 20 октября 2018 года), где Уилсон окрашивает эмоциями, как бы напитывая собой, абсолютно абстрактный текст Джона Кейджа.

В «Эдипе» он возвращается к логике сна или к логике античного мифа. Сюжет его спектакля столько раз двигается по линейке времени вперед-назад, что само понятие времени — «тогда» и «сейчас» — теряет смысл. Одна и та же сцена повторяется несколько раз, английский, французский, немецкий и греческий варианты монологов Софокла незаметно переходят один в другой, античная плакальщица (она же Первый свидетель, Лидия Кониорду) как-то вдруг оказывается пожилой современной дамой в шляпке (во Втором свидетеле можно узнать немецкую диву Ангелу Винклер). Монологи повторяются, персонажи множатся, пока не станет ясно: история Эдипа — это то, чем напоен воздух.

Мало того что прошлое отражается в настоящем и будущем, так еще и свет отражается в звуке. Искусно выхваченный прожектором на пустой темной сцене завиток веревки в точности повторяет саксофон в руках Дики Ландри — он выделывает такой же завиток, но в музыке.

Бесконечно возвращаясь — к тому, как Лай проколол новорожденному сыну лодыжки и велел пастуху отнести его на заброшенную вершину, или к свадьбе Эдипа с Иокастой, куда приходит целый сонм черных теней,— Уилсон движется не к развязке, а к той вершине, на которой уже неважен сюжет. Важнее, что ошалевший от красоты зал начинает видеть все наоборот. Ему показывают красный луч прожектора на белом экране, а он принимает это за восходящее солнце и рябь воды. Человек с белыми кругами вокруг глаз (грим здесь лаконичнее, чем в прежних спектаклях Уилсона, но круги у глаз — намек на финальную слепоту Эдипа — есть почти у всех персонажей), в обычных трусах и с той самой веревкой в руках упорно кажется ожившим античным рисунком.

В одной из финальных сцен актеры мнут ногами листы жести — так в старинном театре за сценой озвучивали гром. Здесь все делают при нас, но напряжение уже так велико, что спектакль выплескивается в зал. Одна из двух Иокаст — темнокожая, с прекрасным лицом — много раз пытается успокоить Эдипа и вдруг спокойно спускается со сцены, идя по проходу с внезапной роскошной улыбкой: ничего необычного, но мерещится, что она скользит по воздуху.

В общем, прирученное Уилсоном пространство покорно материализует все, чего он ни пожелает. На поклоны мэтр выходит вместе с артистами. Но только один раз. Он явно доволен и, прощаясь с публикой, делает рукой игривый жест, как будто вкручивает лампочку: когда-то перевернувший все представления о театре Уилсон теперь сам кажется воплощением театральности.

Картина дня

Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...