премьера кино
В российский прокат вышел фильм англо-американского режиссера Стивена Фрирза "Грязные прелести" (Dirty Pretty Things, 2003). Правильнее было бы "Грязные делишки" или, поскольку главную женскую роль в нем играет Одри Тоту, "Амели в зазеркалье", считает МИХАИЛ Ъ-ТРОФИМЕНКОВ.
Стивен Фрирз, звезда английского социального реализма 1980-х годов, устроился в кино весьма комфортабельно. В Голливуде стрижет купоны, аккуратно снимая то академические "Опасные связи" (Dangerous Liaisons, 1988), то напоминающий рекламный плакат "Мальборо" вестерн "Страна холмов и долин" (The Hi-Lo Country, 1998). На родину наведывается, чтобы оттянуться, тряхнуть стариной, снять очередной фильм о бедолагах, жертвах тэтчеризма. Удивительно долго он хранил равновесие между двумя своими ипостасями. Но теперь Стивен Фрирз "поплыл" и снял один из самых странных фильмов года.
Если просто пересказывать сюжет, все будет комильфо. Он — нелегал, бежавший по политическим причинам из Нигерии врач, днем — таксист, ночью — портье. Она — турчанка: документы в порядке, но, нарушая закон, она подрабатывает в том же отеле уборщицей, потом — в швейной мастерской, где жирный хозяин орально ее эксплуатирует. Оба бегают от службы иммиграции. Оба любят друг друга, но, бедные и гордые, таят свои чувства.
Вокруг них такие же неприкаянные души. Китаец, патологоанатом в больничном морге; русский Иван в идиотской ливрее швейцара; чернокожая шлюха с во-о-от таким сердцем, в день получки обслуживающая швейцара; команда охламонов-таксистов, в одночасье подхватившая триппер. Короче говоря, социальная мелодрама о лондонском зазеркалье. А пафос фильма резюмирует нигериец ближе к концу фильма: "Мы — те, кого вы никогда не замечаете. Мы водим ваши машины, подметаем ваши комнаты, сосем ваши члены". Одним словом, "вставай, проклятьем заклейменный".
Вот только обстоятельства, при которых герой разражается этим монологом, с социальным пафосом гармонируют не вполне. Произносит он его на ночном паркинге, передавая саудовскому джентльмену некую коробку в обмен на толстенную пачку купюр. Коробка набита колотым льдом. На льду покоится только что ампутированная у совершенно здорового, хотя и мерзопакостного человека почка. За фасадом отеля скрывается подпольный центр по пересадке органов под начальством менеджера-испанца (Серхио Лопес), прелестного садиста, алкоголика и насильника. И если в номере из унитаза хлещет вода, то потому, что там застряло человеческое сердце.
Можно придумывать любые реалистические объяснения: операция не заладилась, хирург разнервничался, размахался скальпелем, да и спустил весь исходный человеческий материал в сортир. Но такие детали к лицу Дэвиду Линчу, а не бытописателю Фрирзу. Ухо, найденное в полях в "Синем бархате" (Blue Velvet, 1986), открыло двери зазеркалья американской провинции. Сердце из унитаза — свидетельство, что у каждого зазеркалья есть свое зазеркалье. И сама находка, и на удивление спокойное всеобщее отношение к ней переводят "Грязные прелести" в разряд фантастического кино.
Теперь каждую бытовую деталь хочется рассматривать под лупой. Например, герой, чтобы не уснуть, непрерывно жует какие-то бодрящие листья. Поставщик предупреждает, что от них порой съезжает крыша. Так, может быть, мракотень с расчлененкой — глюки портье, задремавшего на рабочем месте? И почему дело происходит именно в отеле? Ну да, конечно, в отелях работает уйма нелегалов: с точки зрения достоверности все мотивированно. Но в последние годы именно отели стали в самых заметных европейских фильмах своеобразной прихожей ада, где творятся черные дела, неизменно связанные с членовредительством. В фильме Клэр Дени "Что ни день, то неприятности" (Trouble every day, 2000) пораженный вирусом людоедства французский доктор пожирал в бельевой комнате горничную. В венецианском "Отеле" (Hotel, 2002) Майка Фиггиса за барочным фасадом скрывались каннибальские пиршества в подвалах и причудливые сексуальные ритуалы в номерах. После "Грязных прелестей" начинаешь подозревать, что отели Европы связаны подземными туннелями, как в "Подполье" Кустурицы, по которым так и шмыгает обаятельная нечисть. В Париже выведут — переберется в Берлин или Милан.
Да и все места, где происходит действие "Грязных прелестей",— словно элементы одной огромной декорации. Хотя режиссер добросовестно показывает, как герои спешат с одной работы на другую, не отделаться от впечатления, что китайский друг сжигает мешки с ампутированными членами в подвале отеля, а не больницы, а каморка, где нигериец арендует кушетку у турчанки, пристроена к кабинету испанца. Стивен Фрирз иногда, словно опомнившись, пытается приглушить эту странность лошадиными дозами сентиментальности, к финалу приобретающей почти пародийный характер. В его ранних английских фильмах сентиментальность была уместной: режиссер взаправду любил своих героев и сочувствовал им. Теперь, скорее, побаивается.