«Как будто идешь по паутине»

Алла Сигалова о профессии режиссера

Хореограф, режиссер, танцовщица, актриса, телеведущая, педагог Алла Сигалова рассказала Наталье Витвицкой о недавних и будущих постановках, об учениках и о русской хореографии.

На Алле Сигаловой топ, повязка на голову Dior, юбка Tegin. Фотограф Георгий Кардава. Стилист Алена Исаева. Ассистент стилиста Юлия Козлова. Макияж и прическа Ольга Чарандаева

Фото: Георгий Кардава, Коммерсантъ  /  купить фото

— Алла Михайловна, как относиться к тому, что лучшие люди, которых сейчас называют или потом назовут национальным достоянием, уезжают из страны? С чем это связано, на ваш взгляд?

— Наверное, с возможностями, перспективами. Хотя нет. Все зависит от самого человека. Мой сын учится в Бостоне. Он говорит, что очень многие русские, учившиеся в Америке, уезжают обратно, в Россию. И причину называют ту же самую — перспективы, возможности. Я убеждена, человек хочет пройти свой собственный путь и может это сделать на любой территории.

— Как относятся западные люди к русским, к русской культуре?

— Люди, занимающиеся искусством, интересующиеся искусством, не различают, из какой ты страны. Они свободны относиться к личности как к личности и ценить человека прежде всего за личные качества, а не за принадлежность к статусу, классу, регалиям и тем более национальности.

— Как вы оцениваете культурную политику в России?

— Когда меня об этом спрашивают, мне очень трудно ответить, потому что в этой стране моим поколением пройден уже очень большой путь. И всегда было что-то не так. Всегда нам кажется, что все хуже некуда. При этом мы уже так адаптированы к сложностям, к нелепостям, что вполне можем их не замечать. Мне кажется, что самое главное — заниматься своим делом честно, вскапывать свою грядку и обязательно включать юмор. С юмором надо относиться ко многому, потому что все эти чиновники... Боже мой, сколько я их видела, этих министров культуры, этих заместителей, мама моя дорогая! Это все проходит. С чем сравнить? Стоишь на перроне, и поезд едет, и только мелькают окна зажженные. А есть вещи, которые останутся неизменными — Товстоногов, Плисецкая, Уланова.

— Вас часто называют сильной, волевой женщиной, которая все спектакли ставит про преодоление. Себя, обстоятельств, времени и т. д. Вы согласны?

Понимаете, в чем дело: в театре ты должна повести за собой огромное количество людей.

Это не только артисты, это художники по костюмам, монтировщики, осветители, люди, которые просто сцену убирают. Они должны быть захвачены в поле твоей энергии. А энергия — это воля. Поэтому, когда обо мне говорят как о сильном человеке, я смеюсь. У меня просто такая профессия. А вообще-то я совсем не такая.

— Ваши ученики знают, что нельзя говорить вам: «Мне больно, я не буду, не хочу, я устал». Давайте представим, что скажут. Что будет?

— Они знают, что нельзя так говорить. И никогда не скажут. Но я же все, что с каждым из них происходит, вижу. В зависимости от их индивидуальности, от той минуты, которую мы проживаем вместе, я могу и отпустить, и накормить, и спать уложить, а могу и всыпать за эту фразу. Режиссер — это манипулятор, экстрасенс, как хотите называйте. Но всегда это человек, который заставляет других делать то и так, как хочет он.

— Вы педагог с огромным стажем и незыблемым авторитетом. На чем зиждется ваша педагогическая система?

— Меня часто просят написать на эту тему книгу. В данный момент это невозможно, потому как вся моя педагогика зиждется на интуиции. Вообще профессия театрального режиссера и педагога — это прежде всего интуиция. Ты должен быть погружен в каждого из людей, с которым работаешь, должен абсолютно в них находиться, понимать, что с этим человеком происходит, как взаимодействовать с его сиюминутным состоянием. Ты как будто идешь по паутине, на ней балансируешь. Люди — это нежнейшие существа.

— Можете сказать, какая черта объединяет ваших учеников?

— Желание работать в театре и амбиции. Для актеров амбиции — это дело хорошее, как мне кажется. Может, я не права. Они должны быть амбициозны, они же все время находятся в соревновании. Это очень тяжело. Но что делать, это их выбор. Те, которые не выдерживают, уходят.

— Это так. В российском театре, особенно московском, много перемен. Происходит смена руководства во многих ведущих театрах. В связи с этим очень много слухов.

— Я могу говорить только про два театра, в которых работаю. Сергей Васильевич Женовач — я его знаю с поступления в ГИТИС. Он учился на том курсе, на котором я преподавала танец. И поскольку я так давно знаю этого человека, мне кажется, что знаю я его очень хорошо. Это тонкий, интеллигентный, ранимый и в то же время очень принципиальный и жесткий человек. Говорить о нем как о большом режиссере бессмысленно, потому что все уже об этом сказано. Сергей Васильевич — человек, для которого главное в жизни — это театр, и ничего кроме театра у него нет, так было всегда. Я очень надеюсь и очень хочу, чтобы Сергей Васильевич был здоров, чтобы у него были резервы для того, чтобы сделать все, что он задумал. А задумал он много хорошего.

Вова, Владимир Машков. Ну, это электростанция. Мы давно дружим. Многие его не понимают и смущаются, пишут какие-то глупости, что он слишком активный. Но это его природа, природа его темперамента. Когда он рядом — это же какое-то чудо, как он меняется, как теплеют, как меняются его глаза. Я за ним наблюдаю как за явлением природы. И обожаю! Просто обожаю и принимаю его со всеми его вспышками, взрывами. Во-первых, потому что я такая же, а во-вторых, это замечательные качества актерского организма.

— Спектакль «Катерина Ильвовна» (Театра Табакова), за который вы получили награду правительства Москвы, вы переделывали. Расскажите, пожалуйста, что в нем изменилось?

— Это очень интересная история. Когда мне Владимир Львович сказал: «Давай человек 30 в спектакль введем из колледжа?», моя моментальная реакция была: еще чего, что за глупости! Но потом я передумала: дай-ка я сделаю, что мне говорит Машков. Он просто в десятку выстрелил, потому что одно дело, когда было 20 человек на сцене, другое — 50! И все в красных одеждах — это же бешеная энергия совершенно. Просто браво!

— Это правда, что музыку к этому спектаклю вы искали чуть ли не в экспедициях?

— Я восемь месяцев собирала только архивный фольклор, который добывался в экспедициях. И счастлива, что теперь у меня этот архив есть. К сожалению, такие экспедиции уходят в прошлое. Мы теряем исконность нашего фольклора. Это катастрофа.

Сцена из спектакля Аллы Сигаловой

Фото: Дмитрий Лекай, Коммерсантъ

— Давайте поговорим о вашей недавней премьере — «Бале» в МХТ им А. П. Чехова.

— Да. Им мы не просто закрыли 2018 год в МХТ, мы закрыли все планы, которые были выстроены Олегом Павловичем. Наш спектакль закрыл эпоху Табакова. Это ужасно звучит, но это так.

— Что вас заставило обратиться к истории? К страшному XX веку?

— Я человек XX века, но прекрасно мимикрирующий в ХХI, благодаря своему необъятному любопытству, своим студентам и своим детям. Но моя жизнь в том, другом веке, была прекрасной. Она была ужасна, безумна, трагична, но и прекрасна. Жизнь богата амплитудой раскачивания маятника существования.

— В России он, наверное, всегда раскачивается.

— У всех по-разному. Кто-то живет бессобытийно, а кто-то живет суперсобытийно, это зависит от человека. Я прожила и проживаю суперсобытийную жизнь, общалась и общаюсь с гениями. К счастью, понимание, что кто-то — гений, ко мне приходит тогда, когда его гением мало кто еще считает и сам он еще юн и наивен.

— И все же, возвращаясь к «Балу». Что вы хотели показать? Это явно не ликбез по истории.

— Мне важны были чувства. Поэтому было так трудно выбрать из огромного количества событий именно те, на которые откликнется большая часть зрителей.

— Вы работали вместе с продюсером Константином Эрнстом. Что это за опыт?

— Вы знаете, я Костю все-таки воспринимаю как друга и собеседника. Он помог театру с финансированием, за что ему, конечно, спасибо. Но самое главное, он был моим собеседником. Мы фантазировали и вспоминали нашу жизнь вместе, и это были прекрасные дни и вечера. Костя — абсолютно гениальный человек, это глыба, человек эпохи Возрождения, со всеми своими страстями, с черными и белыми сторонами. А когда ты общаешься с такими людьми, ты, конечно, сам питаешься, получаешь колоссальное удовольствие от этой мощи.

— После такого спектакля, наверное, трудно было придумать новую мечту. И все-таки что впереди?

— У меня впереди безумие. Во-первых, у меня в феврале был юбилей. Во-вторых, к своему юбилею я написала книгу, и она только что вышла. Я отменила все праздничные, торжественные мероприятия в свою честь, потому что я не хочу официального праздника. Мой праздник — это когда я встречаюсь с прекрасными друзьями или куда-то еду. Праздник по назначенной дате — это глупость. И, наконец, в-третьих, главная моя радость — я начала репетировать спектакль «Моя прекрасная леди» в Театре Табакова.

— Этот спектакль как-то связан с рижской премьерой или это другой спектакль?

— Это совсем другой спектакль, хотя сценографом, как в Риге, я пригласила Гоги Алекси-Месхишвили. Сколько их осталось, легендарных сценографов того поколения? Кочергин, Бархин, Гоги... И для меня важно работать не просто с великим, но с другом. Гоги мой давний друг! Художником по костюмам я позвала Валю Юдашкина. Я знаю точно: Валя все сделает идеально. Настолько чутко работающий человек, настолько профессиональный. И просто очаровательная личность.

— Мы не можем раскрыть тайну и сказать, кто играет?

— Я вам обязательно скажу. У меня будет две героини. Одна Элиза, я очень надеюсь, Аня Чиповская, а вторая — это Даша Антонюк. Они обе мои ученицы, обе прекрасные, прелестные девочки, талантливейшие. Даша кроме всего прочего — победительница «Голоса» на «Первом канале», с фантастическими, богатейшими от природы вокальными данными.

— Это будет мюзикл?

— Музыкальный спектакль.

— Когда говорят о ваших спектаклях, всегда затрудняются определить жанр. Хореографическая драма, пластический театр, музыкально-драматический театр — нетеатралу это вообще непонятно.

— Непонятно. Мне самой непонятно. Драматический театр — это где у актера два средства выразительности на сцене — голос и движение. Я не люблю слово «пластика», потому что я сразу представляю, как кому-то режут лицо. Все думают, хореография — это танец. Это не так. Хореография — это поворот головы, это мимика, это жест, это бытовые движения. Вот этим я и занимаюсь. Мизансценой. Точнее, театром, в котором мизансцена становится главным языком, на котором разговаривают артисты.

— Хореография и балет всегда считались частью национального достояния. Сейчас они теряют позиции и на родине, и в мире. Почему?

— Любой театр должен развиваться, у нас это развитие происходит в минимальной степени, у нас нет свободы самовыражения. Это не зависит ни от образования, ни от культуры, это зависит от ментальности. Я это точно знаю, поскольку я объездила весь мир и пересмотрела все, что только можно пересмотреть.

Балет у нас — это застывшая форма, на уровне классической лексики. Но ведь лексика должна развиваться, как развивается все вокруг. Человек не может разговаривать так, как разговаривали во времена Пушкина.

— Но наш театр сегодня стремится быть европейским.

— Это плохо. Надо быть русским театром прежде всего. Но мы вообще почему-то стесняемся самих себя. У нас гениальная, богатейшая культура. Почему мы все время наряжаемся «под них», разговариваем «под них»? Это неправильно. Я открыта миру, я не сижу в своей скорлупе. И все-таки... Главное — познать и реализовать собственную индивидуальность в пространстве культуры своей страны.

Беседовала Наталья Витвицкая

Картина дня

Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...