Новые книги

Выбор Игоря Гулина

 

Наталья Венкстерн Аничкина революция

Фото: Common place

Драматург Наталья Венкстерн происходила из знаменитого дворянского рода, но, как ни странно, сделала довольно успешную карьеру в советском театре. Несколько десятилетий она перерабатывала для постановки произведения русской и иностранной классики, писала благонамеренные исторические пьесы, повести о французской революции — в общем, была фигурой достойно-неприметной. Помнят ее сейчас главным образом как подругу Михаила Булгакова. Всего один факт создает диссонанс с этой скромной репутацией: вышедший в 1928 году роман Венкстерн был немедленно запрещен цензурой. Второе издание «Аничкиной революции» появилось только спустя 90 лет — в посвященной забытым русским писательницам серии «?», недавно запущенной издательством Common place.

Первая часть романа представляет собой нечто вроде злой пародии на Лидию Чарскую — язвительное описание быта институток конца 1910-х. Главная героиня, Аничка,— невинно-наивное комическое создание и предмет всеобщего обожания. Незаконнорожденная дочь влиятельного лица по прозванию господин Крокусов, она обитает в московском институте для благородных девиц и мечтает о сказочной любви. Затем случается одна революция за другой. Параллельно разворачивается сексуальное созревание девушки. Все эти перемены не несут с собой ничего хорошего, а несут распад, предательства, разочарования и всякую гниль.

Венкстерн с наслаждением описывает деградацию «бывших». Но такую же брезгливость вызывают у нее и лицемерно перековывающаяся интеллигенция, и бездарная советская бюрократия, и новые хозяева жизни (бывшая прислуга, распоряжающаяся институтским хозяйством). Приятных персонажей здесь нет, и прекраснодушная Аничка — существо тоже достаточно гнусное.

Обычно считается, что «Аничкину революцию» запретили за чрезмерный эротизм. Хотя время это особенно пуританским не было, в раннесоветской классике есть много вещей гораздо более смелых. Откровенной сексуальности в романе Венкстерн не так уж и много, но весь он пропитан сладостной декадентской порочностью. Умолчания и намеки создают здесь такую томительно-зловещую атмосферу, какой не добиться самыми откровенными сценами. Но дело скорее в другом.

На конец 1920-х приходится расцвет литературы, описывающей новый мир глазами старых людей — иногда застывающих в своей косности, иногда — мучительно меняющихся, признающих правоту и силу революции. Выходят «Зависть», «12 стульев», «Козлиная песнь» и десятки книг, варьирующих эти мотивы. Казалось бы, «Аничкина революция» вписывается в эту линию. Однако попутническую формулу классовой перековки Венкстерн использует как чистую условность, едва прикрывающую бесстыдный гиньоль. Последние абзацы о том, как «трудно и больно меняться», выглядят пустым жанровым штампом — чем-то вроде «жили они долго и счастливо».

В книге Венкстерн нет ни сомнения в праведности революции, ни упрека ей. Вопрос о правде времени вообще не стоит. Никакие изменения к лучшему невозможны. История закручивает человека в вихре гадостей. Все его нутро во время этой тряски превращается в противную кашу.

Вероятно, именно стойкое небрежение главными темами эпохи сделало «Аничкину революцию» произведением не то чтобы крамольным, но до неприличия неуместным в год начала индустриализации. Этот же мрачный дендизм выделяет ее из обильного потока публикуемой последнее время возвращенной раннесоветской литературы, превращает в текст странно-очаровательный во всей его аристократической мизантропии.

Издательство Common place


Катерина Кларк Петербург, горнило культурной революции

Фото: НЛО

Еще одна книга, посвященная культуре советских 1920-х. В сущности, «Петербург, горнило культурной революции» составляет дилогию с другой недавно переведенной книгой американского слависта Катерины Кларк «Москва, четвертый Рим». По какой-то причине вторая книга вышла по-русски чуть раньше первой, но порядок их чтения не так уж важен.

Кларк — один из самых значительных исследователей сталинского большого стиля. В этом смысле «Петербург» как бы приквел к ее главным работам. Он посвящен досоветскому и раннесоветскому модернизму, междоусобной борьбе интеллектуалов, группировок и альтернативных вариантов развития русской культуры. А также главному городу, в котором эта борьба разворачивалась, столице бывшей империи, родине русской революции и русского модернизма,— Петербургу-Петрограду-Ленинграду.

Если «высокая» сталинская культура предельно централизована и разговор о ней предполагает линейный нарратив, то 10-е и 20-е — время пестроты и разнообразия. Единый сюжет здесь невозможен. Вместо него в книге — десятки переплетающихся линий и впечатляющий охват феноменов. Вагнерианский массовый театр времен военного коммунизма, борьба за и против джаза, марровское изобретение классовой лингвистики, красный авантюрный роман, ниспровержение и воцарение культа Пушкина, пролетарский поворот в музыке, иконоборчества конструктивизма и традиционализм революционной неоклассики и много всего другого.

Все эти конкурирующие, переплетающиеся, поглощающие, а иногда беспощадно уничтожающие друг друга течения и группы объединяет одна идея: искусство должно оказаться в центре социальной жизни, переучредить ее на новых началах, придумать и помочь обустроить новое и лучшее общество. Несмотря на радикализм и насыщенность революционной риторикой, все они растут из дореволюционной культуры и находят свой конец в сталинизме. Сталинское государство 30-х не только подавляло интеллектуалов, но и внимательно слушало их, делало ставки, инкорпорировало в собственную идеологию их поиски и в итоге выбрало наиболее подходящий для имперской культуры синтез идей предыдущего десятилетия.

«Петербург» Кларк — одно из самых масштабных и амбициозных исследований культуры 20-х. Там, где другие авторы прослеживают историю одной идеи, группы или фигуры, она прочерчивает неожиданные и остроумные связи, делает широкие обобщения, позволяет увидеть хорошо знакомые феномены в новом контексте. С этим достоинством связан и главный ее недостаток: небрежность в отношении отдельных эпизодов. Многие из ее построений кажутся натянутыми или поверхностными. Отдельные тексты и авторы будто бы насильно втиснуты в сетку, которой требуют увеличенный масштаб и пристрастие автора к бинарным оппозициям: центробежность и центростремительность, текст и звук, личность и масса. Кларк выявляет главные противоречия эпохи, но полностью игнорирует столь важные для искусства 20-х полутона.

Издательство НЛО Перевод Владимир Макаров


Дэниел Клоуз Уилсон

Фото: Jellyfish Jam

Дэниел Клоуз известен как автор «Призрачного мира» — печального комикса о похождениях двух циничных старшеклассниц (в России знают скорее экранизацию Терри Цвигоффа со Скарлетт Йоханссон и Стивом Бушеми). «Уилсон» написан в той же саркастической манере, но еще более отчаянно. Это тоже книга о тщете перемен, но если в «Призрачном мире» речь шла о взрослении, то тут — о старении. Главный герой, Уилсон,— лысеющий очкарик за сорок, неудачник, скандалист, мизантроп, бесконечно одинокое существо, разрушающее любые возможности контакта с другими людьми. Большую часть книги Уилсон пристает к незнакомцам с неприятными разговорами. В промежутках он попадает в тюрьму, знакомится с дочерью-подростком, хоронит нескольких близких, но все эти перемены мало влияют на его модус существования. На первый взгляд эта книга очень простая, показательно безыскусная, но мимоходом Коулз совершает с читателем странный и сильный трюк: заставляет его прожить на быстрой перемотке несколько лет с отвратительным персонажем, взывающим к сочувствию и блокирующим его. Жанр требует от читателя эмпатии — и сам же лишает его этого права. Ты волей-неволей вживаешься, узнаешь себя в герое и начинаешь ненавидеть себя вместе с ним.

Издательство Jellyfish Jam Перевод Дмитрий Безуглов


Переписка художников с журналом «А-Я»

Фото: НЛО

Крайне любопытный артефакт истории советского неофициального искусства журнал «А-Я», издававшийся с конца 1970-х по середину 1980-х годов в Париже художником Игорем Шелковским на деньги швейцарского бизнесмена Жака Мелконяна, был одним из главных средств выхода московского андерграунда в «большой мир» и одновременно его консолидации — превращения из сети дружеских связей в единое профессиональное поле. Предприятие это было довольно авантюрное: материалы переправлялись украдкой — через дипломатов, западных славистов, друзей-эмигрантов. Таким же образом новые номера оказывались в СССР. Эта огромная книга — два тома, всего 1300 страниц — открывает кухню журнала. Это переписка Шелковского с деятелями московского искусства: Кабаковым, Гройсом, Штейнбергом, Комаром и Меламидом и многими другими. В отличие от многочисленных воспоминаний, лакирующих и монументализующих подполье, здесь — сырая история. Но чтение это, конечно, только для очень преданных поклонников андерграунда.

Издательство НЛО


Картина дня

Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...