Гвозди из будущего

«Теллурия» Константина Богомолова в Театре на Таганке

В Театре на Таганке вышел спектакль Константина Богомолова «Теллурия» по роману Владимира Сорокина. Это вторая за последнее время постановка режиссера по новым русским антиутопиям. Предыдущая — «Ай Фак. Трагедия» (подробнее см. “Ъ” от 12 декабря 2018 года) основана на романе Виктора Пелевина. Что общего между двумя антиутопиями, задумалась Алла Шендерова.

«Теллурия» Константина Богомолова наполнена аскетизмом

Фото: Ира Полярная

Эти воспоминания о будущем забавно сравнивать. В обоих речь про полицейское государство и мир, перекроенный после глобальной кровавой схватки Востока и Запада. Само собой, в случае Сорокина слово «полицейское» стоит заменить на «опричное». У Пелевина Русь техногенная, не чуждая любви к искусству и любви вообще, хотя и то и другое извращено. У Сорокина Русь посконная, с ярмаркой лошадей в Коньково, князьями из Рязани и графьями из Московии.

Героиня Пелевина нюхает кокаин и трахает робота с помощью девайсов, прилагающихся к ее «айфаку». В «Теллурии» народ предпочитает «еть» друг друга по старинке, вместо «айфака» использует «умницу» — древнерусский аналог смартфона, а вместо наркотиков — теллуровые клинья (месторожденье теллура и его особые свойства откроют в 2020 году на Алтае). Плотники (почетное ремесло будущего) вбивают их в мозг, даруя клиентам эйфорию и возможность путешествовать во времени и пространстве без всяких девайсов. У Теллурии (новая республика, не признанная многими странами будущего, включая Русь) есть президент, парящий на железном шершне и залетающий в гости к алтайским крестьянам.

Филолог с тонким слухом, Богомолов чуток к прозе, особенно если это проза Сорокина. Пять лет назад в Москве показали его спектакль «Лед», поставленный с прекрасными актерами варшавского Teatr Narodowy почти как читка с минимумом действия. Сама проза Сорокина столь ярка, что, если ее иллюстрировать, получится кондовый, вязнущий в реализме театр — примерно так объяснял свою внезапную аскезу режиссер таких больших ярких соц-артовских фресок, как «Идеальный муж» и «Карамазовы».

Видимо, похожими соображениями он руководствовался и в недавнем «Ай Факе», который многим показался скорее изящным эскизом и не менее изящной издевкой над светской тусовкой, чем полноценным спектаклем. Аскезы исполнена и «Теллурия», сделанная на «Таганке» — в легендарном театре Юрия Любимова, вопреки прогнозам, переживающем под руководством Ирины Апексимовой не распад, а ренессанс. Впрочем, этому есть вполне логичные объяснения.

Вот, например, воспитанная Любимовым актриса Любовь Селютина, появляющаяся в «Теллурии» с длинным монологом,— просто большой мастер. Другое дело, что она наполняет тонко стилизованный писателем монолог обманутой фабричной девчонки настоящей плотью и кровью, что вроде бы прозе Сорокина ни к чему. Но нет, оказывается, к чему.

Вообще, в спектакле Богомолова два состава (в одном на сцену выходит он сам) и две смешанные команды актеров — те, что с «Таганки», и те, кто давно работает с этим режиссером,— но контраста и несоответствия нет. Более того, здесь две манеры исполнения: Сергей Епишев, Роман Колотухин, Валерий Горин, Мария Фомина и сама Ирина Апексимова (она с царской невозмутимостью повествует о женщине, которой шестикрылый Сарафоний обжег во сне причинное место, и на нем вырос огромный член) произносят текст ровно и отстраненно. А Любовь Селютина и Игорь Миркурбанов позволяют себе расцвечивать его театральными красками.

Заявление токаря третьего разряда, умоляющего начальство вбить ему в голову гвоздь, чтобы вернуть казенное добро — встретиться на том свете с умершим братом, укравшим в запое ценную деталь, Миркурбанов декламирует почти как стихи, а зал давится хохотом. В другой сцене его князь извергает поток поношений в адрес «жидов и Московии», пока московский граф (Сергей Епишев), отстраненно глядя перед собой, шепчет про поросшую мхом Рязань. Все эти актерские каскады и несовпадения не только не разрушают богомоловский стиль, а лишь придают ему смаку.

При этом происходит спектакль не на сцене и не в обычном для режиссера и его художника Ларисы Ломакиной павильоне. Сцена и зал на этот раз стали единым пространством, в центре — благородно выцветший ковер, в середине которого что-то вроде ямы. В ней бьется юный воин (Мария Фомина), пережидая первые толчки теллура в мозгу, от которых «ноги шибко бегут». В ней же люди с песьими головами, они же — сбежавшие актеры крепостного театра, они же — жертвы генной инженерии будущего, варят, как в котле, голову погибшего воина (пластично извивающийся в яме Роман Колотухин — это и есть бьющаяся в кипятке голова). Зрители сидят с двух сторон от ковра — ряды кресел стоят и в зале, и там, где прежде была сцена. А в самой ее глубине, на возвышении, располагается красивейший трон. Он так и останется пустым.

Но никто и не обещал заполнить все пустоты: само собой, все 50 новелл из сорокинской «Теллурии» в постановку не вошли.

Недоделанным этот спектакль может показаться лишь тому, кто способен принять за халтуру знаменитую белую футболку от Сен-Лорана или посоветовать зашить какие-нибудь изысканные лохмотья haute couture. Другое дело, что режиссер, еще пару лет назад считавшийся главным и единственным мастером капустников в своем поколении, да и вообще сумевший стать мастером без всяких скидок, похоже, впадает в апатию. За последние шесть лет (начиная с «Идеального мужа») он сделал столько ярких, разухабистых, смешных и, наоборот, сдержанных и горьких антиутопий, что, похоже, все понял про Россию будущего.

Картина дня

Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...