Прививка небытия

Игорь Гулин о «Головокружениях» В.Г. Зебальда

В «Новом издательстве» вышел перевод «Головокружений», первого романа В.Г. Зебальда — менее монументального, чем «Кольца Сатурна» и «Аустерлиц», но в чем-то более тонкого и пронзительного

Фото: Новое издательство

К русскому читателю романы В.Г. Зебальда приходят практически в обратном порядке. Сначала — финальный, сокрушительный «Аустерлиц», затем — «Кольца Сатурна», квинтэссенция меланхолической манеры Зебальда и самое обстоятельное выражение его взглядов на человеческую историю. Исключение: второй роман, «Эмигранты»,— он пока что переведен только фрагментами. Зато теперь вышел его прозаический дебют «Головокружения». И, наверное, удачно, что перевод появляется уже на фоне хорошо ощутимого в России интереса к Зебальду. Иначе эту странную книгу гораздо легче было бы не заметить.

По-немецки «Головокружения» вышли в 1990 году. Зебальду почти 50 лет, он — известный литературовед, автор одной книги стихов, но именно здесь он начинается как писатель, изобретает свой стиль. Поэтому в «Головокружениях» лучше видно, «как сделаны» зебальдовские книги. Те разрывы и швы, что в «Кольцах Сатурна» и «Аустерлице» в какой-то мере спрятаны, прикрыты фатальным влечением повествования к финалу, здесь беззащитно оголены.

В книге четыре части. Вторая и четвертая — отчет о двух поездках по Австрии, Италии и Германии, предпринятых автором в 80-х годах. Первая и третья — своего рода литературоведческие эссе. Их герои — тоже литераторы-путешественники: Анри Бейль и доктор К. Анри Бейль — настоящее имя Стендаля. К., как нетрудно догадаться,— Кафка.

Путешествие — достойный жанр классической европейской литературы. В них отправляются за впечатлениями. И такова цель рассказчика «Головокружений»: он едет, чтобы увидеть, встретить, вспомнить. Он отправляется в места, где когда-то уже бывал, наполненные для него особенным значением. Однако восстановить события, сверить реальность с памятью не получается. Он снова и снова терпит провал, бежит, отступает перед неведомым препятствием. Таковы и оба его героя (особенно Кафка — главный в европейской литературе гений задержки и отступления). На плоскости карты маршруты Бейля и К. несколько раз пересекаются с траекторией автора. Но важнее другое: повторяющиеся моменты тревоги, неуверенности, рифмующие эти три судьбы — помечающие их печатью иного, страшного порядка.

Писатели-персонажи «Головокружений» не совсем равны своим знаменитым прототипам. Бейль и К. отстоят от Стендаля и Кафки на малую, но хорошо заметную толику. Так же, как и рассказчик — от английского профессора литературы Винфрида Георга Зебальда. (То «В.Г.», которым он подписывал свои книги,— возможно, аналог «К.» романов Кафки, подставная фигура, разом изобличающая и скрывающая автора.)

Этот зазор — принцип, лежащий в основе всего романа. В «Головокружениях» Зебальд впервые прибегает к своему самому узнаваемому приему: разрывает текст изображениями — фотографиями, документами, рисунками, вырезками. Эти изображения заверяют достоверность описываемых событий и одновременно подрывают ее. Они предъявляют образы того, что не могло быть зафиксировано, и так размывают грань между свидетельством и фантазией. Фотографии не дают ни утвердиться в надежности документа, ни довериться свободному течению вымысла. Они сбивают с толку, заставляют читающего потерять под ногами почву — подобно тому, как это происходит с героями романа.

Единственное, что обретает рассказчик в своем путешествии,— ощущение фатальной недостоверности опыта. Перемежающие текст картинки делают это ощущение зримым: на месте впечатлений возникают отпечатки зияния.

Эти провалы появляются там, где рвется или, может быть, истончается та граница, перед которой раз за разом отступает герой. Будто невидимая нить смерти, сшивающая мир в единое целое и непрестанно рассекающая его, эта граница проходит через историю человека, семьи, здания, города и дороги.

Литература не способна преодолеть ее. Поэтому манера Зебальда не трансгрессивна. О самых ужасных вещах он говорит своей спокойной, монотонной интонацией, зная, что о смерти рассказать невозможно. Тем более бессильны перед ней документальные средства — снимки, отчеты, списки.

Так возникает его метод, расположенный ровно посредине: в призрачной зоне между «фактом» и «фикцией». Его письмо удваивает, воспроизводит эту границу в самом своем призрачном, ненадежном устройстве — в разрывах «реальности», единственно способных приблизить человека к той точке, где жизнь подходит к своему последнему пределу. И удержать от нее.

Не способная к пересечению, речь может разворачиваться на самой этой границе, двигаться вдоль нее. Поэтому одним из ключей к зебальдовскому роману оказывается охотник Гракх из рассказа Кафки — погибший герой, застрявший в величественной нерешительности между жизнью и смертью, неспособный одолеть порог.

Повествователь «Головокружений» находится в схожем положении. Он подобен детективу и охотнику. Он собирает улики повсеместной работы разрушения, неотступного участия смерти в судьбах мира и своей собственной. Но он рассыпает пазл, как только тот начинает складываться. Он идет по следам безымянного преступника — и в ужасе бежит, когда тот дает о себе знать. Его (а также и его героев, Бейля и доктора К.) главной добычей становится чувство головокружения — нечто вроде прививки небытия, малой дозы смерти, с которой путешественники возвращаются в свой дом, странно успокоенные.

В.Г. Зебальд «Головокружения». Новое издательство, 2018. Перевод Елизаветы Соколовой

Картина дня

Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...