Рекламаwww.kommersant.ru/ad

«Это не о том, как он умер, а о том, как жил»

Легко ли быть Ван Гогом? Актер Уиллем Дэфо рассказал об этом Татьяне Розенштайн
В феврале в российский прокат выйдет драма «Ван Гог. На пороге вечности» Джулиана Шнабеля с Уиллемом Дэфо в главной роли. «Огонек» побеседовал с актером о психологии погружения в образ.
Уиллему Дэфо пришлось научиться смотреть на мир глазами художника (кадр из фильма «Ван Гог. На пороге вечности»)

Уиллему Дэфо пришлось научиться смотреть на мир глазами художника (кадр из фильма «Ван Гог. На пороге вечности»)

CBS Films

— Про Ван Гога люди знают в основном две вещи: что он был великим художником и что он отрезал себе ухо. Ваше знакомство с творчеством Ван Гога было более глубоким до того, как вы стали сниматься? И как стартовал этот проект?
— До этого фильма я знал о Ван Гоге лишь то, что знает большинство — вот это самое, что вы перечислили. Проект начался с того, что мне позвонил Джулиан Шнабель. Он сказал: «Скорее всего, мы снимем фильм про Ван Гога» — и посоветовал почитать двухтомник Стивена Найфи и Грегори Уайт-Смита «Ван Гог: Жизнь». Эта книга предлагает неплохой биографический обзор жизни художника, а также письма художника. Джулиан попросил меня сделать заметки о моих впечатлениях о книге и передать ему. После этого он засел писать сценарий. Он мне сразу сказал, что снимет картину про Ван Гога, только если я соглашусь играть художника. Тогда я и понял, что для меня настало время снова взяться за живопись.
— Снова?.. Вы хотели стать художником?
— Впервые я начал заниматься живописью много лет назад, во время съемок картины Уильяма Фридкина «Жить и умереть в Лос-Анджелесе».
Я был одержим изобразительным искусством. Но со временем понял, что мне нравится масштабная живопись и я люблю писать маслом, а для этого нужна мастерская и время.
Я же слишком много путешествую. Пока я писал картины, у меня начал развиваться кризис личности. Я постоянно задавался вопросом: «Что мне делать со всеми этими холстами?» У меня не было амбиций выставляться или продавать картины. Я только мог их подарить друзьям, что и сделал с наиболее удачными из них. Остальные я принялся зарисовывать вторым, третьим, четвертым слоем — и все равно холсты продолжали быстро плодиться. Джулиан, зная об этом, попросил меня вернуться к этому занятию. Но теперь под его руководством.
— Это был какой-то специальный психологический эксперимент, погружение в творчество Ван Гога?
— Джулиан подсказал мне какие-то важные вещи. Точнее, просто научил смотреть на мир глазами художника. До этого я рассматривал живопись как дилетант, поскольку видел окружающее слишком прямолинейно. Например, перед нами стоит бутылка (указывает жестом на бутылку с водой). Когда я начинаю рисовать, то фокусируюсь на форме. Как-то мы с Джулианом работали на пленэре. Я писал дерево, а он, увидев, как я начал компоновать, остановил меня: «Забудь, что видишь дерево! Обрати внимание на цвета, вот на эти желтые оттенки. Сколько их? Смотри, сколько вариаций! Поработай с ними! Здесь имеются серые, синие и красные». Другими словами, Джулиан позволил мне посмотреть на дерево по-другому, собрать его из фрагментов моих впечатлений, в то время как я сразу пытался как можно более точно скопировать его линейную форму. Работа с Джулианом вообще похожа на захватывающий процесс переоткрытия мира. Например, каждое утро, когда он приходил на съемки, он начинал уборку и перестановку мебели. У нас для этого были специальные рабочие, но Джулиан предпочитал делать это сам и настаивал, чтобы я тоже ему помогал. Нам довольно быстро удавалось отснять сцены, поэтому после съемок у нас оставалось достаточно времени для экспериментов и обсуждений. Во второй половине дня мы обычно уходили рисовать. Наш разговор обычно начинался так. Джулиан: «Не видел ли ты случайно то большое дерево по дороге сюда? Давай найдем его и зарисуем!» Мы разыскивали дерево и обнаруживали, что вечером цвета и атмосфера совершенно другие, поэтому мы бросали наши мольберты и принимались за съемку. Таким образом, наш рабочий день состоял из двух частей. В первой половине дня у нас был распорядок и отрегулированные съемки, а во второй мы делали что хотели: рисовали, разъезжали по окрестностям, изучали природу, импровизировали и снова снимали.
— При съемках вы ориентировались на какие-то документы, архивы? Насколько вы были документальны?
— Джулиан — известная личность в мире искусства с многочисленными связями и знакомыми, поэтому у него есть доступ к любому эксклюзиву.
В нашей картине упоминаются дневники Ван Гога из Арля. На их тему до сих пор ведутся многочисленные дискуссии.
Как-то раз — дело было в Париже — мы с Джулианом отправились в какой-то шикарный офис. Я даже не знаю, что это было за место. На мой взгляд, какая-то очень элитная адвокатская контора. Нас встретили парни, одетые с иголочки, и повели в кабинет. Там мы все надели белые перчатки, и парни вытащили из сейфа дневники Ван Гога. Они держали их, словно Святой Грааль, потом разложили перед нами, и мы начали благоговейно их созерцать. На полях были заметны отверстия, которыми помечены многие работы Ван Гога. Это было что-то нереальное — в этот момент ты явно ощущал присутствие художника. Пока мы созерцали работы, Джулиан неожиданно схватил меня за руку и — хлоп! — приложил ее к одному из набросков Ван Гога в дневниках. Все так и ахнули! Меня прошиб пот, а Джулиан мне потом сказал, что хотел, чтобы я «взял энергию» от этих работ. Если честно, находясь в окружении таких произведений, действительно ощущаешь себя по-другому. Как бы лучше это объяснить… Создается ощущение какой-то невероятной власти, мистики, чувствуешь связь поколений и историю.
— Наверное, это стало клише, но всех творческих людей считают немного сумасшедшими. Сложно ли было создавать образ Ван Гога — ведь ходит столько легенд о его психической лабильности?
— Вы правы, у творческих людей особый статус. Но не думаю, что в картине мы пытались следовать каким-либо клише. Я никогда не задумывался над душевным здоровьем Ван Гога, только фокусировался на его конкретных действиях, на его отношениях с людьми, на том, что он говорил и делал. Я старался проникнуть в его сознание, залезть буквально в его голову, понять, откуда брались эти мысли и образы, чем они были мотивированы. Вспомните сцену в больнице, когда Ван Гога навещает брат. Ревность, одиночество, упреки художника — на все это я смотрю как на человеческие эмоции, а не на душевные отклонения. Ван Гог хочет обнять брата, они лежат рядом, но я не считаю его просьбу желанием душевнобольного человека. Я вижу это буквально: «Ван Гог хочет обнять своего брата» — а не то, что это особый акт интимности. Мне было интересно не только передать страдания художника, но его радость и увлеченность. Как человеку творческому, мне также понятны глубокие эмоции. Уверен, что и меня не раз принимали за сумасшедшего. Однажды, решив стать актером, я переехал из небольшого городка в штате Висконсин в Нью-Йорк. В 1970-х это был криминальный город. Экономический кризис, нестабильность, воровство, насилие — все это было не очень привычно для такого провинциального парня, как я. При этом у меня совершенно не было денег, и я жил в ужасном районе. Мне пришлось прикидываться крутым, грубоватым парнем, участвовать в разборках на улице. Если бы в тот момент меня увидели мои прежние друзья, они точно посчитали бы меня сумасшедшим. Может быть, я им и был. Все очень относительно!
— Вы смотрели другие фильмы про Ван Гога?
— Я видел несколько из них. Особенно мне понравилась картина «Жажда жизни» (1956) Винсента Миннелли с Кёрком Дугласом в главной роли, а также один французский фильм, который совсем недавно сняли. Но у всех этих картин, мне кажется, другие задачи.
Наша картина не байопик. Это художественная интерпретация жизни Ван Гога в определенный период.
Под конец его жизни, скажем так. Самое интересное в нашей картине — это то, что ее снимал художник, который также случайно оказался режиссером, я опять про Шнабеля. Поэтому наша работа о живописи, а не о живописце. Зачем людям смотреть биографии? Так или иначе, они лгут! Вы смотрели фильм Акиры Куросавы «Расёмон»? Там режиссер рассказывает одну и ту же историю с разных точек зрения. Думаю, если кто-нибудь взялся бы снимать фильм про меня и попытался бы разузнать у членов моей семьи, каким я был человеком, то мои родственники рассказали бы ему самые разные вещи и описали бы одни и те же события совершенно по-разному. Хотя моя семья и знает лучше всего, что я за человек. Поэтому не стоит доверять истории. Никто и никогда не узнает правды о прошлом! Так нужно ли ломать голову, в какой степени наша картина является биографической?.. Идея картины пришла к Джулиану после того, как он однажды побывал в парижском Музее Орсе и увидел там картины Ван Гога. Он покинул зал, и у него появилось особое чувство, как будто с ним что-то случилось.
— Кроме дневников Ван Гога, подлинность которых до сих пор обсуждается, имеются также многочисленные версии о том, как он погиб. По последней версии, Ван Гог совершил самоубийство. В вашей картине он оказывается кем-то убит. Разве не нужно стремиться к исторической достоверности, даже если речь идет о художественной интерпретации?
— В подобной ситуации мне вспоминается моя другая роль — Пьера Паоло Пазолини. Тогда мне тоже задавали вопросы, какая версия его смерти считается наиболее реальной. Какая разница, как он умер! Мы снимали фильм о том, как он жил! Это относится и к Ван Гогу. Кроме того, до сих пор нет точных данных о том, что Ван Гог застрелил себя. Пистолет так и не был найден. Мы выбрали более драматичную и в то же время романтическую версию его гибели. Лично я верю в нашу версию. Судите сами. Последние годы его жизни были очень продуктивны, он создал огромное количество работ, его душевное состояние было также более или менее стабильно. Ничто не доказывает, что в этот период жизни он был настроен как-то особенно пессимистично или вел себя странно, чтобы совершить самоубийство. Сохранились акты в полицейском участке, где после происшествия художника успели допросить. И он успел сказать: «Пожалуйста, никого не обвиняйте в моей смерти!» Выбросил ли кто-то пистолет в озеро?.. Этого точно никто до сих пор не знает! Хорошо ли, что эта неопределенность осталась в фильме?.. Замечательно, я считаю!
— Вы размышляли в момент съемок о том, как рождаются гении? Почему именно в этот период истории во Франции появилось так много замечательных и даже гениальных художников?
— Для ответа на этот вопрос у меня нет специальных знаний, какими владеет, например, историк искусства. Скажу только, что нам было очень важно снять этот фильм во Франции, в местах, где жил и работал художник. Некоторые из тех пейзажей, которые он рисовал, так и не изменились! И я, допустим, рисовал то, что видел и рисовал он! И это тоже сблизило меня с Ван Гогом. Однажды во время съемок ноги привели меня на какое-то поле. Я остановился и принялся рисовать. Позже я узнал, что Ван Гог захоронен недалеко от этого места. Это было все равно что… флиртовать с духами! Отключается сознание, и ничего не остается, как следовать своей интуиции. Я, по крайней мере, чувствовал себя так, словно попал в святое место. Может быть, он и был святым. Или юродивым.
Когда я читал письма Ван Гога, меня удивляли его высказывания о Боге.
Во время съемок картины, находясь во Франции, я лучше понял, что он имел в виду — и как будто даже сам немного приблизился к вечности. Ван Гог был очень набожным человеком, он считал, что Библия — одна из главных вещей в жизни. При этом он был бедняком, как вы знаете, буквально без гроша в кармане. И он отдавал себе отчет в том, что в то время деятельность художника не принесет ему никакого дохода, а возможно, даже не гарантирует выживания. Однако он продолжал заниматься живописью, потому что считал, что Бог так захотел, и тем самым Ван Гог исполняет волю Всевышнего. Он верил в то, что своей деятельностью он «сеет» некий эстетический урожай, а собирать его будут уже другие поколения, когда его не будет в живых. Его считали сумасшедшим, но, несмотря на это, у Ван Гога было очень ясное понимание своей миссии в этом мире. Он понимал и принимал скоротечность жизни. В его письмах сохранились диалоги, которые он вел со своим доктором. Тот спрашивал художника: «Почему ты занимаешься живописью?» Ван Гог отвечал: «Чтобы перестать думать!» Доктор интересовался, считается ли это формой медитации, на что Ван Гог реагировал, что он чувствует себя отправной точкой всего, что внутри и снаружи его. И что он хотел бы поделиться этими ощущениями с другими людьми. Чем старше он становился, тем больше он приближался к вечности. Он считал, что даже болезнь может быть прекрасной, потому что физический недуг исцеляет душу. Думаю, мы тоже сняли фильм, потому что хотели «перестать думать о Ван Гоге». Но при этом мы смогли понять его получше, потому что он вдохновил нас отсутствием духовного дуализма и ясностью своего видения.
— Как вам удается с такой легкостью сниматься одновременно в студийных картинах и в независимых проектах? Как с возрастом меняется ваше представление о качестве картины и жанровые предпочтения?..
— Я никогда не работаю во имя работы. Мне важен автор проекта. Среди режиссеров у меня есть любимцы, за которыми я иду независимо от того, пользуются ли успехом их картины или нет. Среди них Абель Феррара, Джулиан Шнабель, Пол Шрейдер. Мне просто нравится находиться в их компании, они вдохновляют меня. Кроме того, когда работаешь с уже знакомыми режиссерами, картина от этого может только выиграть. Меня никогда не пугал возраст. Будучи молодым, я всегда любовался зрелыми актерами. Мне казалось, что у них имеется особая красота и мудрость, с которой они двигаются перед камерой. Когда-нибудь я надеюсь достичь этой мудрости. А еще я скажу вам так. Мне нравится быть полезным на съемочной площадке, быть инструментом чьего-то замысла, следовать инструкциям режиссера. Это наполняет меня, делает полноценным — как актера и как человека.
Беседовала Татьяна Розенштайн, Венеция

Журнал "Огонёк" №2

от 21.01.2019, стр. 36