Заслушались делом

«Высшая мера» в Центре имени Мейерхольда

В Центре имени Вс. Мейерхольда на фестивале «Родина авангарда» прошел первый в России и пока, вероятно, единственный показ спектакля-кантаты «Высшая мера» для драматических актеров и хористов на текст Бертольта Брехта и музыку Ханса Эйслера в русском переводе Сергея Третьякова. При поддержке Гете-института легендарный текст поставили режиссер Фабиане Кемманн, музыкант Петр Айду и хормейстер Андрей Котов. В суде над агитаторами, убившими товарища, вместе со зрителями участвовала Юлия Бедерова.

«Высшая мера» (Die Massnahme) — музыкально-театральный текст, написанный по пьесе Брехта композитором-единомышленником Хансом Эйслером: ученик Шенберга, автор сложных, в том числе додекафонных, камерных и симфонических сочинений остался в истории сочинителем вдохновленных авангардом и Брехтом рабочих песен и маршей. Вещь в специфическом жанре «драматической кантаты» (в ней есть актерские роли, инструментальная партия и огромная хоровая) написана в 1930 году и вскоре запрещена. Сначала нацистами, затем самими авторами: эпический сюжет, рассказывающий о четырех московских агитаторах на задании в Китае, убивших товарища, мешавшего делу своим нетерпением и отзывчивостью к страданиям («Мое сердце бьется в такт революции»), читался как пропаганда революционного и государственного террора. Запрет был снят только в конце 90-х, и пьесу сыграл Berliner Ensemble.

В русской версии вся музыка звучит в редакции для фортепиано (виртуоз и энциклопедист Петр Айду) и ста человек хора вместо оригинальных трехсот (здесь несколько любительских хоров и профессионалы). Музыка — это не только эффектная многослойная партитура, мастерская полифония и сольные партии, включая кабаретные зонги, но и хоровая ритм-декламация — революционный извод декадентской мелодекламации, когда текст без звуковысот, но в заданном ритмическом рисунке проговаривается хором, включая публику (ей заранее раздают листки с ритмом и словами). Виртуозно-примитивистская кантата сделана пылко и расчетливо, как будто в одну колбу авторы густо налили поровну скептицизма и пафоса.

Основа сюжета — суд над убийцами: они рассказывают о случившемся и разыгрывают для судей ключевые моменты. И хотя приговор звучит сразу: «Мы оправдываем вас», публика, соучаствуя в процессе и в хоре, должна определиться, на чьей она стороне — убийц или убитого. Античные реакции хора (или, согласно определению переводчика, «контрольной инстанции») не плакатны. И кроме «Мы оправдываем» звучит «Мы вам сочувствуем».

Не в словах, но в структуре и интонации русского перевода расстрелянного в 1939-м Третьякова есть черты духовного стиха, что не противоречит былинному строю оригинала и его художественным корням. Смешивая политический и ритуальный театр, музыку и драму, массовое и камерное, площадное и сектантское, вокальное и ритмическое, авторы в 1930 году видят агитпроп ретроспективно и делают авангардистский текст полным не только этической, но и эстетической рефлексии. И за его экспериментальной, «обучающей» формой стоит прообраз богослужебных «пассионов». «Высшая мера» — «страсти», только партия евангелиста вмонтирована в партии четырех агитаторов, а партия юного товарища — жертвы, с согласия которой происходит убийство,— передается от одного голоса к другому.

Есть еще один, не брехтовский персонаж — немой свидетель: в начале он читает стихотворение Виктора Сержа, французского подданного, поэта и большевика, обращенное словно из темноты времени к сегодняшнему зрителю. И потом становится на сцене нашим телом, нашими чувствами и нашими глазами.

Хотя спектакль с его открытой любительской интонацией становится для одних музейной реконструкцией, для других — примером «левого» или, напротив, «либерального» искусства (из эстетического эксперимента действительно выглядывает несколько архивная, но искренняя физиономия политического театра), в сокрушительно пронзительном финале жалеешь, что ЦИМ — не Большой театр, где был бы толстый буклет и в нем — полное либретто, что в драме не принято. Тогда весь спектакль-кантату можно было бы, как после оперы, пересматривать внутренним взором и, главное, переслушивать внутренним ухом, такой он необыкновенный. Очень легко представить себе «Высшую меру» буквально в этой исполнительской редакции на новой Камерной сцене Большого (бывший Театр Покровского) с ее даже геометрическим сходством, чернотой и хором на балконах над публикой. Однако все же хорошо, что ЦИМ — не Большой, иначе путь «Высшей меры» к русской сцене был бы, кажется, еще на век длиннее.

Картина дня

Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...