гастроли музей
В ГМИИ имени Пушкина открылась выставка "Я Петербург люблю..." — подарок москвичам от города-юбиляра в лице Государственного Русского музея, привезшего на показ толику из самых прославленных своих сокровищ. На них посмотрел СЕРГЕЙ Ъ-ХОДНЕВ.
Подобные выставки обычно называют по-военному: "Шедевры Русского музея" и все. А тут — чувствительное признание, цитата из Петра Вяземского. Но понять это можно — к середине выставки, с какого конца ее ни смотри, у зрителя возникает ощущение, что ему хотят показать не столько шедевры русского искусства, сколько плоды рефлексии самого музея над тем, что он есть и почему. Отсюда и интимное многоточие.
Размахнулись вроде бы на все 300 лет. Но всего по чуть-чуть. XVIII век — Академия художеств, немного Левицкого, малость Лосенко, пара парадных портретов. Напротив, в том же Белом зале — николаевский XIX век с брюлловскими дамами и пожилым Боровиковским. На колоннаде — быт Петербурга (непритязательная интерьерная живопись и городские виды типа "Парада на Царицыном лугу по случаю подавления польского восстания" Григория Чернецова, который как будто специально подобрали для иллюстрации худших стереотипов николаевской России) и художник глазами художника (портрет Шишкина работы Крамского, Ге, написанный Ярошенко, Стасов, увиденный Репиным). Все предельно скромно и сдержанно. Единственные ответвления в типологию "шедевры n-ского музея" скрываются в двух боковых залах, в одном из которых показывают мирискусников и символистов (хотя опять-таки довольно причудливо подобранных), а в другом — пригоршня авангарда, которым Русский музей гордится ничуть не менее, чем Брюлловым и Репиным.
В выставке, впрочем, присутствует и необходимая нотка колоссальности, и хотя она, эта нотка, довольно одинока, но она в два счета заглушит и смолянок Левицкого, и сестер Шишмаревых Брюллова. Я имею в виду "Медного змия" Фиделио (в просторечии Федора) Бруни, недавнюю победу питерских реставраторов, счистивших потемневший лак с одного из главных "многофигурников" Русского музея. Теперь "Змия" привезли в Москву — впервые. Вроде бы дорожка уже проторена, потому что в столице уже гастролировали и "Последний день Помпеи", и совсем недавно — репинское "Заседание Государственного совета". Но нет. Во всяком случае, рассказ замдиректора Русского музея Евгении Петровой о транспортировке полотна Бруни был хоть и оптимистичный, однако драматичный и полный разного рода преткновений, совсем как книга Исход, подарившая римскому пансионеру Академии художеств сюжет о медном змие. Сняли холст, намотали на вал, привезли, а он и в двери-то не проходит. Протащили, размотали; вышло, что плохо мерили, потому что заготовленный подрамник оказался маловат. И так далее. В качестве финала — "Змий" не влез в отведенный ему 20-й зал (тот, который над главной лестницей, напротив Белого зала), и пришлось монтировать его внахлест, замыкая им колоннаду.
Как ни странно, эта случайность обернулась чуть ли не главной экспозиционной удачей. Да, конечно, в результате недовесили подготовительных эскизов и этюдов, которые должны были гарнировать полотно, и это несколько грустно. Но втиснутой в пространство зальчика исполинская картина смотрелась бы еще грустнее, это можно утверждать доподлинно, потому что камерность и стиснутость ей категорически противопоказаны. А так возникает даже некое созвучие между отреставрированным на всю катушку академическим лоском полотна и церемонным пространством колоннады музея. Там стилизованный под Древний Египет змий и Аарон в наряде жреца из "Аиды" — а сям, пожалуйте, благородные слепки и срисовки.
Надо думать, что это довольно характерная для концепции выставки перекличка, так как экспозиция вообще изобилует попытками малыми средствами из пространства ГМИИ сделать какую-то виртуализацию не то всамделишного Русского музея, не то его идеального "я". Вот, например, в экседре Белого зала наклеили гигантскую фотографию ампирного интерьера Михайловского дворца и на ее фоне расставили привезенный оттуда диванный гарнитур, очень милая получилась обманка. Хотя игра в мнимую недосягаемость Русского музея для посетителей музея Пушкинского немножко кокетлива. Не Париж, не Каир, а соседний город на расстоянии полета "Красной стрелы"