Через две недели будет отмечаться столетие убийства Николая II и его семьи. Культурных событий общегосударственного масштаба, посвященных дате, никто не обещает (во всяком случае, пока), но связанные с ней музейные проекты уже появляются. Так, Музей архитектуры имени Щусева открыл в «Аптекарском приказе» выставку «Архитектор Сильвио Данини — последний придворный архитектор». Архитектурные вкусы самодержца изучал Сергей Ходнев.
По большей части работы Сильвио Данини для царской семьи — произведения нужные, но не торжественные
Фото: Предоставлено пресс-службой Государственного музея архитектуры имени А.В. Щусева
Фраза «придворный архитектор Николая II» звучит как-то не оглушительно. Отчасти дело в том, что старинная ситуация, когда зодчий создает архитектурное лицо, репрезентативный фасад того или иного царствования,— ситуация Елизаветы Петровны и Растрелли, Екатерины II и Кваренги или Николая I и Константина Тона — заметно потеряла в актуальности. Но все ж таки потеряла не везде и не всегда: даже старый кайзер Франц-Иосиф, хоть морщась, давал официальные заказы Отто Вагнеру; да и у нас в послереволюционном государстве рабочих и крестьян архитектурное лицо стало очень даже нужной вещью, и, согласитесь, «придворный архитектор Сталина» — это уже вполне красноречиво.
Были, конечно, Щусев и Шехтель, Померанцев и Лидваль, но «архитекторами высочайшего двора» они так и не стали — а Данини стал. По большому счету то, что первым делом вспоминается при разговоре об архитектурных вкусах последней императорской четы,— это Феодоровский городок в Царском Селе, упоенная реконструкторская игра в допетровскую старину. Сильвио Данини, занявший свой придворный пост в 1911-м, тоже работал в Царском Селе. Но это, как выясняется, была совсем другая архитектура и другая игра.
Его первые работы для августейших заказчиков вообще не про фасады: буквально в последние месяцы царствования Александра III он обустраивал в Зимнем дворце покои для тогда еще цесаревича Николая Александровича (кое-что из этих интерьерных проектов на выставке есть). Николай и обрусевший итальянец Данини были ровесники — в 1918-м обоим исполнилось пятьдесят. Только Данини в Совдепии каким-то чудом уцелел и даже работал по профессии (успел, в частности, потрудиться для ленинградского Дома Советов: опять интерьеры), а сгинул в блокаду. С будущим императором он, очевидно, нашел общий язык; тот называл Данини «наш архитектор» и уже с момента воцарения назначил его в Царскосельское дворцовое управление.
Сначала царскосельский Данини — это очень прикладные вещи. Частью декораторские: эскиз балкона, эскиз занавесей, эскиз стульев в стиле Louis Seize (это архитектор переустраивал Александровский дворец, стараясь действовать в духе своего компатриота Кваренги). Частью функциональные: вот императорский гараж, вот преизящное здание в готическом вкусе — электростанция, между прочим, а вот подземный коридор между дворцом и кухонным флигелем, вычерченный так тщательно, словно тоннель метрополитена.
Но потом появляются другие частные заказы, а императорское семейство начинает учреждать или перестраивать в том же Царском Селе богоугодные заведения — и этих заказов становится все больше: началась война. И Данини проектирует новый Дворцовый госпиталь, Институт экспериментальной хирургии, Дом призрения увечных воинов — а еще Дом матери и младенца, а еще школу нянь.
Опрятные фасады, благовоспитанный краснокирпичный декор, многощипцовые крыши, чуть-чуть башенок и фахверка, но очень умеренно, очень симметрично, только бы не возникло впечатления излишней нарядности. На некий особый извод северного модерна все это не очень тянет: слишком размеренно, слишком обыденно. Коронованные заказчики принимали это за англосаксонский стиль — и были вполне этим довольны: в конце концов Виндзоры, они же Саксен-Кобург-Готское семейство, были родня, да и в домашнем кругу последнего царя очень ценили именно «английскость» как дисциплинированную простоту.
Ограничься выставка этим — вышла бы общепонятная история про взаимную любовь самодержца и его архитектора к скромности, джентльменству, благотворительности, аккуратности и гемюту. Но из этой истории своим безудержным эстетизмом выбивается центральный экспонат — даром что это как будто бы не эпохального значения проект, «пещерная» церковь Дворцового госпиталя. Церковь, однако, решили освятить в честь святых Константина и Елены, приурочив это событие не к чему-нибудь, а к 1600-летию Медиоланского эдикта этого самого св. Константина, легализовавшего христианство в Римской империи. А потому и храм должен был выглядеть в раннехристианском духе.
Проштудировав должным образом равеннские капители, ранневизантийские мозаики и катакомбное искусство, Данини создал в результате один из самых удивительных церковных интерьеров начала ХХ века. Никакого иконостаса — только два беломраморных столпа с местными иконами да низкая преграда, на стенах — «катакомбные» голубки, пальмы, агнцы и фиалы, бронзовые подсвечники — ни дать ни взять античные треножники (часть светильников сохранилась и представлена теперь на выставке). Да, конечно, это честное упражнение в художественной эрудиции — но еще и отзвук символистских околоцерковных исканий времен Религиозно-философских собраний, и даже что-то вроде провозвестия церковных реформ: в храме было два символических трона, «кресло императора» и «кресло патриарха» (а не обер-прокурора Синода). Это могло бы стать программной, этапной и во всяком случае заметной для религиозного искусства нашего ар-нуво работой. Но оказалось свечой под спудом — если точнее, пещерой под дворцовой больницей.