Коротко


Подробно

4

Фото: Юрий Мартьянов / Коммерсантъ   |  купить фото

Спички для девочки

Ольга Федянина о Людмиле Петрушевской

26 мая Людмиле Петрушевской исполняется 80 лет — и ее проза, пьесы и стихи, даже если они написаны несколько десятилетий назад, по-прежнему лучше всего описывают ту страну, в которой она вместе с нами живет сегодня


Каждый настоящий писатель рано или поздно оказывается в ситуации, когда его вымысел внезапно превращается в зеркальное отражение окружающей нас действительности. Дело, разумеется, не в писателе, а в читателях: меняется коллективная оптика — и в один ужасно прекрасный день то, что казалось пророчеством, бредовой фантазией или кислотной концентрацией реальности, оказывается просто видом из окна или сводкой новостей.

Продолжительность такого совмещения бывает разная — от нескольких минут до бесконечности. Вот уже второе столетие Россия отражается в текстах Салтыкова-Щедрина. Какое-то время назад казалось, что главный реалист в русской литературе — Пелевин, но его время быстро закончилось. После этого мы обнаружили себя во времени Владимира Сорокина — и, кажется, оно тоже истекает.

С каких пор и почему русская жизнь так похожа на тексты Людмилы Петрушевской? И насколько лукаво, обманчиво это сходство?

По непроверенному ощущению, примерно к началу 80-х — именно тогда ее разрозненные сочинения собрались в своего рода небольшой «корпус», и оказалось, что перед нами не авторское высказывание, и даже не самостоятельный авторский голос, а огромное литературное пространство — жилое и обжитое. А мы все у него внутри. Или оно у нас внутри — в любом случае нас от него не отделить, не отклеить, не отрезать.

Собственно, иллюзия фотографического совпадения с поздней советской реальностью возникла как раз из того, что человеческую фигуру в текстах Петрушевской не оторвать от быта, интерьера, пейзажа. Человек накрепко, до неотличимости от обоев, приклеен к самой базовой повседневности — это самоощущение 70-х и ранних 80-х и есть мир персонажей Петрушевской, в котором покупка или переклейка этих самых обоев неизбежно и неизменно превращается в экзистенциальный кризис.

Каждая фраза ее пьес, повестей и рассказов сдает обитателей этого мира вместе с биографией, диагнозом, размером бюстгальтера и величиной зарплаты — и главное здесь не информация, а интонация. Петрушевская, вероятно, самый музыкальный писатель в современной России, писатель с абсолютным слухом. К которому добавляется совершенно органическая неспособность — или нежелание — отделить себя от описываемого. В ее авторском голосе не только персонажи сливаются с фоном, с общим течением жизни, но и рассказчик не делает ни шага в сторону. Услышать это можно и в отдельном предложении: «Он был профессор по ленинской теме» — но вообще-то Петрушевская писатель-стайер, даже в коротких рассказах. «Трехкомнатная распашонка, т.е. одна берложка посредине, две каютки по бокам запроходные. <…> И в одной живет морозная субстанция девяноста восьми лет, ее зовут Вера Ивановна (спросите — она добрая? Была добрая. Теперь такая же добрая как восьмимесячный младенец). Это раз, стало быть, лежачее существо. Два и три: вокруг нее дочь семидесяти с чем-то и таковой же зять. У дочери в свою очередь дочь шизофреник, она тоже там, с ними, хотя она имеет мужа, тоже инвалида по шизофрении, и иногда живет у него». Автор, который так видит и так говорит, не считает себя отличным от тех, о ком это сказано. И это в русской литературе — случай, кажется, без прецедента. Да и не только в русской. Потому что вообще-то писать означает создавать дистанцию между собою и описываемым.

Самое распространенное заблуждение заключалось и заключается в том, чтобы приписывать эти тексты к ведомству «физиологических очерков» из жизни нашего классического «маленького человека». Хотя Петрушевская в своих рассказах и пьесах обходит дозором лестничные площадки и кухни панельных домов, убитые улицы, убогие больничные палаты, загаженные дачниками подмосковные поселки — но все это не коллекционирование реквизита бедной, убогой, мещанско-люмпенской жизни. Это устройство слуха, которое безошибочно в ходе любой — абсолютно любой — жизни различает шуршание повседневных драм и трагедий, мелких, неизбывных, все сгрызающих. В текстах Петрушевской любовь так же скандальна, мелочна и эгоистична, как ненависть, великодушие мимолетно и смехотворно, дети и родители представляют друг для друга ежеминутную неразрешимую бытовую и психологическую проблему. Но это неотвязное шуршание жизни, ее мышиная возня рано или поздно превращается в гофмановскую фантасмагорию, затрагивающую — в отличие от гофмановской — не кого-то конкретно, а всех сразу. Фантасмагорию, про которую никто не может сказать: ко мне это не имеет отношения. Кому из читателей Петрушевской удалось не узнать себя — если не в обстоятельствах, то в интонациях? И тем не менее «маленький человек» никогда не был ни героем, ни адресатом Петрушевской — потому что никаких «больших людей» в ее вселенной нет и никогда не было, как не было и такого ракурса, который позволил бы увидеть человека «большим» — что-то там всерьез покоряющим, бороздящим, громоздящим и перевыполняющим.

Сцена из спектакля «Московский хор», режиссер Лев Додин, Малый драматический театр

Фото: Виктор Васильев, Коммерсантъ

Понятно, что тексты Петрушевской в СССР долгие годы находились под запретом, поскольку проходили по линии «чернухи» — хотя и свидетельствует это только о глупости советской культурной номенклатуры. Потому что в шероховатой, неотвязной мелодии повседневности только глухой не расслышит то главное, без чего все эти тексты никогда не были бы написаны. И это отчасти отвечает на вопрос о том, почему и до какой степени их жизнеподобие обманчиво и лукаво.

В непрекращающемся течении всех уравнивающей жизни — так же как и в свидетельствующей об этом течении авторской речи — у Петрушевской всегда есть мгновение перелома, которое есть и мгновение спасения. Парадокс в том, что спасение у нее почти всегда подразумевает не вызволение из невыносимых обстоятельств, а возвращение в них после пережитого отчаяния или страха утраты. После страха, который полностью уничтожает, смывает реальную логику любой истории — и превращает проклятое абсурдное существование во что-то совершенно фантастическое и бесценное. Этот перелом приходит внезапно — и длится недолго. Страх и отчаяние — своего рода подарок, чудо, возможность, которую автор дает своим героям и проверяет, успеют ли они ею воспользоваться. Если говорить совсем просто, то люди у Петрушевской делятся на тех, кто не успел вовремя испугаться и пропал, и на тех, кто успел и спасся. Как успевает в рассказе «Черное пальто» девочка-самоубийца, получившая от автора магические спички, с помощью которых можно себя вытянуть из петли обратно на табуретку и в жизнь.

В античности такой страх, полностью преображающий и героя и публику, назывался катарсисом — и был сакральной целью трагедии. Если у нас есть современная античная литература — то это литература Людмилы Петрушевской. Но написанная и описанная ею русская версия трагедии подразумевает, что жизнь невозможно полюбить саму по себе — а только от ужаса перед смертью. Так что и катарсис здесь не художественная цель, а единственный практический выход.

Если помнить об этом, можно найти немало логики в том, что Петрушевская наиболее известна как драматург, несмотря на то, что она один из самых сложных для сцены авторов. Более того, ее прозу можно читать как череду драматических монологов — и рассказы, и романы, и даже детские сказки. И в этом смысле очень показательно, что юбилейную выставку «Петрушествие» в Московском музее современного искусства куратор Анна Наринская и автор экспозиции Катя Бочавар сделали в своего рода театральной выгородке, соединившей фрагменты реальных интерьеров с декорациями пьес. Да и сама юбилярша выйдет в день своего рождения на сцену — и то, что ее личный монотеатр уже много лет называется «кабаре», никого не должно вводить в заблуждение.


4 способа отметить юбилей Петрушевской

«Анданте» + «Черное пальто» (премьера) Два театральных проекта в жанре драмтанца
Режиссер Федор Павлов-Андреевич


Центр имени Мейерхольда 25 мая


«Бродячие песни» Юбилейное кабаре Людмилы Петрушевской


Театр наций 26 мая


«Это просто петрушающе» Выставка картин Людмилы Петрушевской, посвященных Москве


Музей Москвы (Центр Гиляровского в Столешниковом пер.) до 17 июня


«Петрушествие» Выставочный проект об эпохе Петрушевской Куратор Анна Наринская, автор экспозиции Катя Бочавар


ММОМА на Гоголевском бульваре до 22 июля


Комментировать

Наглядно

валютный прогноз

Социальные сети

обсуждение