Ретроспектива одного из классиков ХХ века Макса Бекмана (1885-1950) впервые прошла в Париже, в Центре Помпиду. На ней побывал специально для Ъ корреспондент "Домового" АЛЕКСЕЙ Ъ-МОКРОУСОВ.
Нынешняя ретроспектива в Центре Помпиду, раскинувшаяся на двух тысячах квадратных метров, стала первой во Франции. Что довольно удивительно — ведь во всем немецком искусстве XX столетия не было более верного друга у французского искусства, чем Макс Бекман.
Бекман Париж очень любил, провел здесь немало времени и охотно цитировал местных мэтров: от Сезанна до Леже, от Делакруа до Пикассо. Но, спасаясь от нацизма, выбрал в итоге Амстердам, куда отправился вместе с женой 17 июля 1938 года, прямо в день открытия печально знаменитой выставки "Дегенеративное искусство" в Мюнхене. На той "выставке позора" было довольно подробно представлено его творчество: 10 картин, 12 листов графики (всего же из немецких музеев нацисты изъяли 590 работ художника). Уже из Голландии Бекман уехал после войны в Америку, преподавал и позволил музею в Сан-Луи собрать впечатляющую подборку своих полотен.
Как знать, останься Бекман в Европе, история его славы могла сложиться бы иначе. А так он оказался на долгое время поделен между странами и культурами. Первыми в итоге за объяснение его значительности принялись немцы — все-таки в Германии хранится больше всего бекмановских полотен. Сказалось и то, что иные историки считают Бекмана столь же важным для ХХ века художником-фигуративистом, что и Пикассо — а у Пикассо если и могут быть соперники, то только среди самих же французов. Определенных проблем добавило и то, что Бекман не принадлежал ни к какой группе, хотя по стилю был близок экспрессионистам, оставаясь поодаль от всех объединений, и никогда напрямую не высказывался о своей эпохе. Исключением на выставке стали разве что графические циклы рубежа 1910-1920-х, посвященные первой мировой войне и развратной Веймарской республике. Чтобы подчеркнуть исторический фон, организаторы выставки "проложили" залы с живописью мини-кинотеатрами, где демонстрируется эффектно смикшированная кинохроника. Акробаты, кафешантан и измученные солдаты в окопах. Солдат у Бекмана нет, но зато вволю "окопного" надрыва, возникающего в самых на первый взгляд жизнерадостных и оптимистичных сюжетах.
Каждый зал предваряет автопортрет художника, изменявшегося вместе с эпохой — с каждым десятилетием его взгляд тяжелеет, как тяжелеет и сама живопись: карнавал оборачивается вакханалией, прозрачный цвет — нарочито грубыми черными тенями. Еще похожие вначале на зарисовки с натуры, хоть и гротескные, его картины постепенно становятся все более условными и символичными. Цирк — излюбленный мотив бекмановских полотен. И здесь переклички с тем же Пикассо становятся уже и тематическими. Правда, жизнь акробатов порой переосмыслена Бекманом столь гротескно, что напоминает шабаш переодевшихся ведьм. Другой мотив — король, потерявший корону. Одиночество властителя в иные минуты сродни одиночеству художника, оторопь перед потоком событий превращает его в беспомощного наблюдателя, способного сопротивляться действительности лишь выражением глаз (в конце 30-х Бекман дописывает свои ранние картины, накладывая куда больше черного цвета на лица).
Но нигде бекмановский интерес к мироустройству не выразился столь отчетливо, как в его натюрмортах. Бекман, урбанист до мозга костей, умудрялся и улицы, и деревья вообразить словно стоящими на одном большом столе, созданными исключительно для анализа и наслаждения своими угловатыми формами. Пейзажи у него становятся натюрмортами, натюрморты пейзажами. Бекман приметил в вещах поразительную способность ухмыляться обстоятельствам, причем порой в буквальном смысле слова (маска на столе иного его натюрморта вдруг корчит губы в ухмылке не хуже иного лицедея). Сегодня творчество Макса Бекмана снова выглядит свежо — его аналитический дар, сарказм и даже некоторый морализм не мешают наслаждаться энергичной и смелой живописью — выжившей как бы вопреки стараниям художника.