Коротко


Подробно

3

Фото: WDSSPR Disney

«Экранизировать Довлатова — это тупик»

Режиссер Алексей Герман-младший рассказал Андрею Архангельскому, как снимался его новый фильм

На прошлой неделе в конкурсе Берлинского кинофестиваля состоялась мировая премьера фильма Алексея Германа-младшего "Довлатов". Накануне "Огонек" поговорил с режиссером — о том, как сегодня художнику разговаривать с государством, с родственниками и с собственной совестью


— Что в основе сценария фильма, из чего он создан? Там использованы, конечно, произведения самого Довлатова?

— От самого Довлатова в сценарии немного. Перед написанием сценария мы встретились со сценаристом Юлией Тупикиной, я предложил ей написать вольную биографию Довлатова. Нам сразу стало ясно, что нельзя идти путем классического байопика: родился, служил, не публиковали, Ленинград, Прибалтика, отъезд... Во-первых, если следовать таким путем, на все значимые периоды его жизни у нас останется примерно по 15-20 минут. Это все имело бы, по сути, вид клипа о писателе. Тем более что его окружение постоянно менялось. Во-вторых, мы хотели снять кино еще и о городе Ленинграде той поры. Город Ленинград мне интересен, это и моя юность, помню эти улицы, темень, холод, серый город... У меня с этим городом связаны какие-то воспоминания. Поэтому съемки фильма имели для меня и некий психотерапевтический эффект. Мне было интересно прыгнуть вот туда чуть-чуть. И в итоге решили все замкнуть на Ленинград по многим причинам, в том числе по бюджетной. У нас маленький бюджет, мы снимаем исторический фильм о писателе. Мы понимали, что придется строить город 1970-х фактически заново. Знаете, я очень чувствителен к фактуре. Если я вижу в некоторых исторических фильмах, что там цвет стен не тот, или кирпич, или дверь и что они призваны как бы "изображать 1960-70-80-е годы", меня трясти начинает. Поэтому я был готов к тому, что это будет очень тщательная история. И вот, исходя из этих ограничений, мы решили воссоздать всего несколько ноябрьских дней 1971 года, перед отъездом Довлатова в Таллин. Так, чтобы история была и насыщенной, и стремительной, и лаконичной одновременно.

— Довлатовские байки как бы вкраплены в повествование?

— На самом деле его произведения там почти не используются. Или в большой степени переработаны. Но мне льстит, что вам показалось, будто бы в фильме "много самого Довлатова". Значит, настроение довлатовской прозы мы угадали верно. Мы пытались придумать такого человека, который находится немножко в защите от окружающего мира... Я, как мне кажется, избежал вначале большой ошибки. Когда я поговорил с Екатериной Довлатовой, дочерью писателя, когда начал перечитывать "Заповедник", в общем, я вдруг понял, что это нельзя поставить, нельзя экранизировать . Вернее, можно, конечно, и тому есть примеры. Но если ты хочешь, чтобы текст Довлатова был достоверным, чтобы это еще и был портрет эпохи — его невозможно экранизировать буквально, в лоб. Потому что текст Довлатова построен по абсолютно другим литературным законам. Переложить его на язык кино невозможно. Я понял, что это тупиковый путь.

Мы пытались написать сценарий так, как если бы это он сам его написал.

Естественно, мы не претендовали на его уровень мастерства. Но мы пытались придумать какого-то своего Довлатова. И для нас было важно рассказать про его время. Понятно, что невозможно туда запихнуть всех, сложно, чтобы там, условно, кроме Бродского появился еще и поэт Кушнер, так как время в кино ограниченно, а говорить о Кушнере кратко невозможно. Поэтому часть героев — это обобщенные образы интеллигенции тех лет. Нам было важно вытянуть других людей того времени, которые являются не менее важными, чем сам Довлатов. Это Шварц, Бродский и так далее. Те, кто задает еще одно измерение происходящему.

— Почему выбраны именно шесть ноябрьских дней 1971 года? Очередная годовщина Октябрьской революции призвана оттенять бытовую жизнь?

— Эта подготовка к празднику действительно создает контраст — возможность показать жизнь человека, который свободен от обязаловки. Это создает разность ритмов между жизнью Довлатова и жизнью советского города. И этот зазор дает зрителю какие-то новые возможности. И еще — это момент распутья для них: Бродский еще не уверен, что он уедет, и вот эти качели — уехать — не уехать, остаться — не остаться — они важны для настроения фильма. Довлатов тоже еще не уехал. Еще нет окончательного понимания ни у кого — это важно, это дает пространство для обсуждений, для размышлений, разговора.

— В эти шесть дней ваш Довлатов понимает, что ему здесь, в этой жизни, нет места?

— Я бы сказал так: шесть дней, когда он понимает, что так, как живет он, дальше жить не получится. Что так не выйдет. Что эти походы по редакциям, вымаливание публикаций, бесконечные просьбы и повторение одного и того же. Он понимает, что это тупик, выхода нет, надо куда-то прыгать. Все эти дни — это на самом деле внутренняя подготовка к внутренней эмиграции — пока что в Прибалтику. Это не выпячивается, но задается. И Бродский все время размышляет об отъезде... Да, это время решений.

— Здесь, мне кажется, верно передана ситуация кризиса советской власти. Она продолжает контролировать человека, но уже не совсем понимает, с какой целью, во имя чего.

— Я совсем чуть-чуть застал эти советские редакции журналов... Я помню эти лица, и мы со съемочной группой потратили огромное количество времени, чтобы поселить в "редакцию" актеров, похожих на людей из тех редакций. На эти воспоминания накладывались чьи-то воспоминания о том, как какого-то писателя N "очень любили, но не публиковали". То есть там не было враждебности. Это все скорее носило абсурдно-нежный характер. Никто на тебя не кричит, не рычит, но постоянно вокруг забалтывание, заматывание, бесконечные обещания. Мне это знакомо, потому что примерно такая же обстановка в тех местах, где я уже много позже, например, пытался просить денег на очередной фильм... Эта ситуация и похожа, и не похожа одновременно, но система, что называется, одна. Этот фильм вообще построен по принципу существования многих разных вселенных. Там есть интеллигентская среда, есть номенклатурная, есть рабочая, метростроевцы...

Авторы фильма хотели показать не писательскую жизнь, а человеческую (в роли жены писателя — Хелена Суецка)

Фото: WDSSPR Disney

— И, конечно, питерский андерграунд. Всего через три года после описываемых событий появится группа "Аквариум". У нас до сих пор не осмыслена преемственность неподцензурной литературы и рок-культуры. Они в нашем сознании до сих пор существуют как бы отдельно, а ведь, по сути, люди жили в одно время.

— Понимаете, проблема реального Довлатова в том, что он очеловечен и расчеловечен одновременно в нашем сознании.

Вот существует его проза, условный герой Сергей Довлатов, тапочки, халат, цинизм — выдуманный им же самим образ. Но никто никогда не узнает, каким он был в реальности, наверное, только его самые близкие люди.

Думаю, если я все-таки правильно понимаю это поколение, это время, Довлатов был достаточно резок и нетерпим к дурному. Он не любил пошлости, банальности. Но, как человек пишущий, он буквально страдал от вот этого "не складывающегося языка", который он пытался совершенствовать. Страдал от того, что неопубликованное копится, копится в столе, и никто не может это оценить. Когда писатель лишен взгляда со стороны, он будто лишен воздуха. Я думаю, он был человеком очень строгих литературных суждений и сильно переживал от того, что сидел в самом конце "литературного стола". Потому что уже были в их литературной компании какие-то знаменитости, а он был просто подающим надежды высоким красивым мужчиной, немножко похожим на Филиппа Киркорова. Он действительно вставал рано и писал, писал, писал. Образ "необязательного пьющего красавца" был придуман им самим, естественно, но этот выдуманный им "костюм" потом, безусловно, вытеснил самого человека. Мы не пытались этот миф разоблачить, но пытались его очеловечить.

— Вы говорите, что хотели показать эпоху. У нас накопилось уже так много сериалов и фильмов, и все они про эту самую эпоху. Вы не опасаетесь, что все уже устали от этого бесконечного погружения в прошлое?

— Нет, не опасаюсь. Потому что я понимал, что у нас есть несколько колоссальных преимуществ. Во-первых, я знаю, о чем мы снимаем этот фильм. Я уверен, что путем экстремального напряжения мы достигнем совпадения с эпохой. Я сам родом из писательской семьи; мы не собирались снимать фильм о писателях, которых играют известные актеры. Мы снимали фильм о тех, с кем и мы сами могли бы сидеть за одним столом, выпивать, курить, разговаривать, видеть, что у них в душе происходит, видеть их внутреннюю тяжесть или, наоборот, экстаз. Наконец — пусть это будет несколько по-хамски звучать,— я не считаю себя глупее других режиссеров. Возможно, я менее талантливый, менее одарен и никогда не смогу написать, как Бродский или как Довлатов. Да, я никогда, наверное, не смог бы перенести те испытания, которые им выпали. Не смог бы сохранить прямую спину, не смог бы так влиться в иной мир. Но мне кажется, что все-таки понять правильно я их могу. Я не смотрю на них снизу вверх, я пытался смотреть на них сбоку, с равной точки зрения. Чтобы не превратить это в возвеличивание, но и чтобы это не выглядело карикатурой. Поэтому я не сомневался, что мы достигнем какого-то относительно приличного результата. Другое дело, что это было очень тяжело. Наш художник Елена Окопная все время строила и перестраивала декорации, постоянно заканчивались деньги, несколько раз возникала проблема с артистами. Ведь даже массовку — она тут очень важна, в этом фильме — мы искали сами, не через базы и агентства.

— Значит, даже массовка в подобных фильмах примелькалась настолько, что она вам не подходила?

— Да. Еще мы отклоняли множество писем от известных актеров, которые по какой-то причине думали, что они должны играть Довлатова или Бродского. Они присылали какие-то видеоматериалы и почему-то считали, что они сыграют это лучше всех, при этом они изображали что-то довольно нелепо и неумело. Мы на самом деле при съемках этого фильма просто изолировались от кинематографической среды. И вот, возвращаясь к массовке, даже их мы часто специально набирали из тех, кто не снимался ранее в кино. Половина редакции советского журнала — не артисты и половина квартиры, где Бродского читают, тоже не профессиональная массовка. Все эти мучения нужны были мне потому, что я, в отличие от коллег, знаю одну довольно простую вещь: личность может сыграть только личность. Подобное должно играть подобное. Поэтому было примерно понятно, куда и как двигаться.

— Сербский актер Милан Марич, который играет у вас Довлатова. Он-то вообще понимал, кого играет?

— Абсолютно это не важно. Он выдающийся артист, Марчелло Мастроянни в будущем, как я надеюсь. Ему 25 лет. Собственно, я не буду тут рассказывать, потому что все это рассказано — как мы привезли его в Россию, как откармливали его салом, чтобы он был по комплекции похож на грузного Довлатова. А знание... Это вообще не имеет никакого значения. Если артист играет математика, он что, должен быть математиком? Или если играет выдающегося композитора, он должен музицировать что-то обязательно?.. Ну нет, конечно! Просто он должен быть хорошим актером. Это же и есть профессионализм актера — умение быть искренним, достоверным и эмоциональным в предлагаемых обстоятельствах.

— Когда смотрел ваш фильм, я сформулировал для себя его главный тон, что ли,— это бормотание. У вас постоянно слышны какие-то голоса, они накладываются друг на друга, и в итоге получается, что полфильма ты слышишь вот этот самый гул 1970-х. То есть мы видим, как складывается параллельный советскому мир.

— Вы, конечно, несколько усложняете насчет говора, голосов... Мне просто хотелось изменить подход к съемкам таких фильмов. У нас актеры на заднем плане говорили, что хотели,— это опять же давало большую свободу камере. Где-то этот гул остался, где-то мы его переозвучили... Все это в конце концов превратилось в какую-то личную историю для каждого. Если мой отец в фильме "Мой друг Иван Лапшин" разбирался со своим детством, то в фильме "Довлатов" я, можно сказать, разбираюсь со своим. Для меня важно, чтобы сохранились хотя бы эти иллюзии — ведь нет уже ничего от того времени, все пропало. Понимаете, эти квартиры, первые иностранные записи, запах иностранных вещей — он ведь был абсолютно другой. Сейчас никто не поймет, что это такое, когда ты в первый раз чувствуешь запах какой-то иностранной жвачки, или какао, или пластика. Он пах иначе, чем советский пластик. К примеру. Вот эти большие компании со сложными, такими-сякими лицами. Не то что люди были другие, лица были другие — хотя и это отчасти правда, потому что очень многие уехали, многие умерли. С одной стороны, интеллигенции много, с другой — ее всегда мало; с одной стороны, она свободна, с другой — внутренне несвободна абсолютно. Но этот мир, по моему глубочайшему убеждению, был честнее и лучше, чем нынешний. Благороднее, мудрее. Может быть, наивней, наверное. Но для меня та эпоха — большая... А обращаться с ней как с памятником невозможно. Поэтому просто мы старались, чтобы внутри самого фильма затеплилась жизнь...

Алексей Герман-младший, режиссер

Фото: Глеб Щелкунов, Коммерсантъ

— Сегодня довлатовскую фразу "А кто написал четыре миллиона доносов?" используют в том числе для оправдания сталинизма. Что, мол, виноват не режим, а люди. У вас в фильме Довлатов за кадром произносит похожую по смыслу фразу: "Солженицын говорит, что ГУЛАГ — это ад. Я понял, что ад — это мы сами". В этом тоже есть некоторая натяжка: невозможно на две чаши весов положить вечные проблемы человеческого существования и вполне конкретные инструменты тоталитарной идеологии...

— Послушайте, я не занимаюсь заочными спорами Довлатова с Солженицыным. Я не адвокат Довлатова и не прокурор Солженицына. И наоборот. Просто мне показалось, что герою в тот момент уместно сказать нечто подобное, а главное там — контекст; он же произносит это после сна, в котором ему снится его служба в лагере. Это был элемент его внутреннего ада, который его никак не отпускал. Он ведь, например, боялся заходить в темные подъезды в Питере. И поэтому его ад — это другое, то, с чем он боролся все время, довольно мужественно, имея в виду его рассказы. Ну а дальнейшее — уже интерпретации.

— Сильным толчком для формирования мировоззрения Довлатова стал его опыт службы в охранных войсках: он, вероятно, тогда понял, что между теми, кто охраняет, и теми, кого охраняют, в сущности, разницы нет. Как, по-вашему, он воспринимал советскую жизнь — как свою или как чужую?

— Я думаю, как свою. Просто в какой-то момент ты начинаешь смотреть на эту привычную жизнь как бы извне. И видишь привычное иначе. Знаете, как я как-то пошел просить деньги на фильм к очередному человеку из очень большого банка. Денег не было. И вот мы сидим с ним, едим, я что-то ему лепечу по поводу маркетинговых инструментов, продвижения. Он отвечает мне: мол, вкусная еда? А водки не хотите?.. Он имел в виду — можем ли мы в фильме использовать продакт-плейсмент. Вопрос: как на это посмотреть? С одной стороны, это дурной тон, понятно. Но если это творчески переработать, гиперболизировать, обыграть, то может получиться вполне что-то симпатичное и смешное. Мне кажется, Довлатов — это точка зрения. На его собственную жизнь, на быт и на советскую власть тоже. Мне кажется, с какого-то момента он понял, что нельзя всерьез воспринимать многие вещи в нашей стране. Понимаете? Как и сегодня — при всей серьезности происходящего нельзя всерьез относиться ко всем этим шоу на телевидении, где все кричат и где в качестве мальчиков для битья используют сомнительных демократов, ряженых украинцев и американцев...

— Девять из 13 фильмов на последнем "Кинотавре" были сняты за частные деньги. Режиссеры теперь все чаще предпочитают не брать денег у государства, поскольку это обходится в итоге дороже. У вас в числе спонсоров значится Фонд кино. Не вмешивалось ли государство, не пытались ли вам что-то подсказать, направить в нужную сторону?

— На этапе съемок государство абсолютно не вмешивалось, только помогало. Помогал министр Мединский, Никита Сергеевич Михалков, Георгий Сергеевич Полтавченко, один из продюсеров Константин Львович Эрнст... Никаких моментов цензуры пока не было. Я вам могу сказать больше — Минкульт пока даже фильм у меня не запрашивал для просмотра. Я не знаю, например, как отнесется к фильму тот же общественный совет при Министерстве культуры. Но пока никто ничего не просил.

— Когда речь идет о байопиках, родственники известных людей всегда так или иначе пытаются контролировать съемки... Им всегда хочется пригладить, смягчить. Как вы договаривались с родственниками Довлатова?

— Я и сам боялся в какой-то момент, что будет сложно. Но мы в итоге договорились и с вдовой Довлатова — Еленой, и с Екатериной, дочерью писателя. Она, кстати, прилетит в Берлин, на премьеру фильма. Это вопрос, как говорится, отношений с людьми. Просто с людьми надо говорить уважительно. Они, конечно, удивились, когда я предложил снять такой фильм о Довлатове. Было минимальное напряжение в первый момент, но потом мы его рассеяли. Послушайте, мы давно с Екатериной знаем друг друга, у нас хорошие человеческие отношения. Она когда-то сама предлагала сделать экранизацию. Так что — отвечая на ваш вопрос — родственники не вмешивались. Только помогали.

Беседовал Андрей Архангельский


Комментировать

Наглядно

валютный прогноз

Социальные сети

обсуждение