 | ||
| Фото: ЮРИЙ МАРТЬЯНОВ | ||
| В 90-х годах Большой театр отодвинулся на второй план | ||
C тех пор как в начале советской власти Большой и Мариинский театры едва не прекратили свое существование ("Власть" писала об этом в прошлом номере), прошло 80 лет, что лишний раз доказывает известную истину: театры такого масштаба подобны джунглям, которые зарастают снова и снова. Как ни странно, окультуривание этих джунглей — лишь во вторую очередь вопрос денег, в первую же — вопрос компетенции и харизмы их руководителей. Чтобы убедиться, достаточно сравнить схемы приложения усилий двух театров за последние несколько лет.
До революции никого не удивляло, что Мариинский театр был главнее Большого. Санкт-Петербург был столицей, а Москва — провинциальным центром, так что Большой воспринимался как филиал Мариинки. Сюда ссылали все то, что столичный театр либо отвергал, либо считал устаревшим. Достаточно вспомнить о переносе "Хованщины" в декорациях Константина Коровина, который в 1912 году инициировал Федор Шаляпин. Но в Большом и дышалось свободнее. Чего стоило назначение Сергея Рахманинова главным дирижером сразу после окончания консерватории!
Потом все поменялось — Москва стала столицей, и лидерство перешло к Большому театру. Здесь стало нормой переманивать лучших артистов Мариинки, процветал культ личностей диктаторского склада вроде Юрия Григоровича или Евгения Светланова. Здесь же в хрущевскую "оттепель" возникла целая плеяда балетных и оперных звезд, благодаря которым Большой получил мировое признание. В 60-70-е The Bolshoi Theatre стал всемирно признанным брэндом. Потом все рухнуло.
Ремонт с музыкой
Пик кризиса Большого совпал с эпохой правления Владимира Васильева (1995-2000 годы), и это несмотря на то, что Борис Ельцин дал театру беспрецедентные привилегии. По новому уставу 1995 года Большой отобрали у Минкульта и переподчинили напрямую главе правительства. Театр получил самостоятельную строку в бюджете. Владимир Васильев мог заключать двухлетние контракты с руководителями творческих подразделений без всяких юридических ограничений. Стал процветать фаворитизм.
Впрочем, этими сказочными условиями Большой пользовался очень недолго. Очередная смена руководства была неизбежна. В 2000 году театр возглавил квалифицированный менеджер Анатолий Иксанов, а художественное директорство предложили Геннадию Рождественскому. Первый сдвинул с мертвой точки реконструкцию театра. Второй изгнал руководителя балета Александра Фадеечева, выкинул из афиши "Дочь фараона", а в конце сезона и сам со скандалом уволился.
Тогда Иксанов набрал в театр молодых профессионалов, но столкнулся с противодействием труппы. У контрактной системы оказалось множество противников, хотя практически все премьерные спектакли выезжали на одних и тех же солистах, а некоторые до сих пор поют всего четыре спектакля в полугодие. Во всяком случае, теперь руководство театра торжественно обещает вовлекать в постановочный процесс как можно больше кадровых тружеников Большого. В результате почти все стратегические разработки текущего сезона изменились. По прежнему плану идут разве что строительные работы.
К осени 2002 года успели отремонтировать административный корпус и поставить оперу Пуччини "Турандот". На очереди ввод в эксплуатацию здания филиала и премьера в нем "Снегурочки" Римского-Корсакова.
Большой купается в трех легализованных финансовых потоках: два идут из бюджета — от Минкульта на творчество и через Госстрой на реконструкцию, один — из попечительского совета. В этом сезоне Минкульт выдал Большому 760 млн руб., значительная часть которых пойдет на повышение зарплаты артистам. Но при этом у Большого театра сохраняется одна принципиальная проблема: здесь нет явного лидера, который мог бы стать лицом театра. Зато такой лидер есть в Мариинке.
 | ||
| Фото: ЮРИЙ МАРТЬЯНОВ | ||
В 80-е Мариинка прозябала. Бежали артисты, театр лихорадили скандалы со взятками. Поверить, что из всего этого можно найти выход, было невозможно. Но в 1988 году главным дирижером стал 35-летний Валерий Гергиев. И вплоть до 1996 года, когда указом президента его сделали директором и художественным руководителем Мариинки, он поднимал театр именно по-дирижерски.
За какие-нибудь пять-шесть лет маэстро Гергиев не просто вернул Мариинку в круг важнейших оперных сцен (при этом в России ее содержали на бюджет, существенно уступавший бюджету Большого театра). Выпуск четырех-шести оперных, то есть наиболее затратных, премьер в сезон стал в Питере нормой. В позапрошлом году на дотацию американского мецената Альберто Вилара ($14 млн) мариинцам удалось поставить восемь новых опер — абсолютный рекорд по России.
При этом работу театра обеспечивают не сверхсовременные менеджерские стратегии, а мобильность его производственного механизма и, конечно, имя Гергиева. Собственная Академия молодых певцов тут — фабрика голосов. В оркестр набирают по конкурсу, и он лучший в России.
В таком устройстве есть и плюсы, и минусы. Гергиев делает лицо театра, и большинство западных спонсоров считают честью знакомство с ним. Но внутри Мариинки жесткое единоначалие приводит к тому, что Гергиева порой ждут днями и ночами для согласования простейших вопросов: он не делегирует свои полномочия. Все это очень далеко от классического западного менеджмента, но в наших условиях гораздо эффективнее менеджерской модели Большого.
Не секрет, что Валерий Гергиев, директор и дирижер, работает на Мариинку и как продюсер. Непопулярные на Западе русские и советские оперы Гергиев теперь даже Нью-Йорку, Лондону и Зальцбургу впаривает пакетами. Свобода действий, достигнутая им в среде крупнейших оперных агентов и импресарио, порой кажется безграничной. На международную репутацию Мариинского театра работают не только его гастрольные выезды, но и питерский график с ежегодным фестивалем-месячником "Звезды белых ночей", копродукционными постановками и сложными симфоническими программами.
Для музыкантов Мариинки порой это оборачивается двумя выступлениями в день. Но, работая на износ, они не ропщут. Давно абстрагировавшись от ограничений, налагаемых профсоюзом творческих работников, Валерий Гергиев отбил в Мариинке тот иждивенческий инстинкт, которого лишен сам. Может, именно этому его театр обязан тем удивительным взлетом, который только у самых отсталых сейчас рифмуется с подзабытым советским брэндом Kirov-opera. Не Kirov-опера, а огромная Gergiev-метрополия, ставшая таковой усилиями одного-единственного харизматика.
Союз неравных
Два главных театра страны — и такие разные истории. Один на творческом подъеме, другой в хозяйственных заботах. Возможно, менеджерская модель Большого в отдаленной перспективе окажется более уместной, чем несколько хаотическое администрирование Мариинки. Но лишь в том случае, если, скажем, послезавтра упорядоченное хозяйство достанется настоящему харизматику, который воспользуется им исключительно в творческих целях.
А сейчас совершенно очевидно, кто сильнее. Потому и возрождаются все время слухи о гипотетическом объединении — Гергиев вполне способен раскрутить московский ресурс. Правда, против этого Минкульт, который в 2000 году получил назад Большой театр и по многим, в том числе и финансовым, соображениям дорожит им, вызывая раздражение Гергиева.
Если вдруг позиции Минкульта ослабнут, Гергиев (кстати, член президентского совета по культуре) может перейти в наступление. И тогда разговоры о переносе культурной столицы обернутся в его пользу.
В этой ситуации и был подписан договор о сотрудничестве между двумя театрами, который предполагает, в частности, обмен артистами, согласованную гастрольную политику, взаимное пользование библиотеками и нотным материалом. Мотивы Большого понятны: театр просто выторговывает у Мариинского лимит свободного и спокойного времени. Так что хотя объединение театров — это слишком сложный вопрос, с каждым годом оно становится не менее, а более вероятным.
 | ||
| Фото: ВАЛЕРИЙ МЕЛЬНИКОВ | ||
— Почему так келейно подписали договор?
— Валерий Абисалович (Гергиев.—"Власть") сказал: "Давайте уж подпишем договор, чтобы прекратить разговоры об объединении двух театров. Тогда всем будет понятно, что мы просто дружим и никто ни с кем не сливается". Но рекламировать это мы не стали — Гергиев сказал, что надо придумать, в какой форме это сделать.
— Разговоры, напротив, только усилились. Говорят, например, что это что-то вроде конвенции "детей лейтенанта Шмидта" — разделение гастрольных маршрутов.
— Здесь мы ничего не делили. Это невозможно поделить — рынок есть рынок. Но по договору мы, выезжая на гастроли, можем пригласить к нам кого-то из солистов Мариинского театра. Равно как и наши артисты могут ездить с Мариинским. И вообще этот договор только закрепляет уже существующие отношения, которые у нас с Мариинским театром сложились за последние два года. Тут и обмен артистами, и обменные гастроли — кстати, в марте 2003 года мы опять меняемся. И взаимное пользование библиотеками, нотным материалом — в частности, сейчас наши специалисты работают в Петербурге над "Русланом и Людмилой". Вот и система компьютерных продаж билетов была разработана в Мариинском театре. Валерий Абисалович очень хочет, чтобы я где-то об этом сказал. Пользуюсь случаем и говорю: мы ее купили. Мы договорились даже о том, что публично отмечаем только положительные моменты театра-партнера.
— Такой пакт о ненападении Молотов и Риббентроп когда-то заключили для того, чтобы выиграть время.
— Никакой подготовки к нападению нет, тем более что у Мариинского театра сегодня огромной сложности задача. Все-таки Валерий Абисалович — один из авторов и руководителей большой творческой программы на 300-летие Петербурга. И второе: у него сейчас огромные проблемы с реконструкцией, как, впрочем, и у нас. Нам не до вражды, наоборот — мы стараемся скоординировать наши действия.
— Есть версия, что вы заключили договор, чтобы доказать свою лояльность Гергиеву. Чтобы в случае, если он пожелает возглавить и московский Большой, остаться на посту гендиректора Большого.
— Я даже не могу понять, откуда возникла сама идея объединения. Повторяю, когда мы подписывали этот договор, мы хотели показать, что нет никакой агрессии. В Мариинском театре, по моим данным, очень положительно откликнулись на подписание договора — люди хотят этого, это во многом облегчает наши отношения, человеческие даже.
— Кому выгоднее это сотрудничество?
— Абсолютно правильный вопрос. Выгодно инициаторам. Согласитесь, нам рваться в Петербург даже экономически невыгодно, потому что здесь, скажем откровенно, и публика побогаче, и возможности другие. И раз это выгодно Мариинскому театру, то я готов в этом помочь. Почему нет?
— На какой срок заключен договор?
— Срок не оговаривался. Там указано, что договор может быть расторгнут по воле одной из сторон. А так он вечный.
 | ||
| Фото: АЛЕКСЕЙ КУДЕНКО | ||
Когда мне говорят: "Давайте дружить", я, естественно, не отказываюсь. А содержания у договора практически никакого нет. Просто Большой театр некоторое время назад попросил у нас ноты, и нужно было составить договор для этого. Тогда решили... не удлинять бюрократическую процедуру, а создать некий документ, такие рабочие моменты фиксирующий... Это констатация неких партнерских отношений... Мне надоели эти слухи и домыслы (об объединении театров.— "Власть"). У меня свой театр — как говорят, очень неплохой, который в течение 10 лет не только добился определенных высот, но и уверенно держит планку. У меня интенсивнейшая гастрольная деятельность и с театром, и как приглашенного дирижера. Я никогда не променяю Петербург ни на какой другой город... Мне надоело заниматься опровержениями. Я дирижер, а дирижер должен дирижировать, а не комментировать всякую чепуху.
(Из интервью газете "Известия")