музыка гастроли
Сегодня в Большом зале консерватории состоится концерт оркестра Philharmonia of London под управлением Владимира Ашкенази, выпускника Московской консерватории, победителя Второго конкурса имени Чайковского. С 1963 года он живет на Западе, сейчас руководит оркестром Чешской филармонии и сотрудничает с Philharmonia of London. В последний раз он выступал в Москве в 1996 году с Немецким симфоническим оркестром Берлина. С ВЛАДИМИРОМ АШКЕНАЗИ побеседовала обозреватель Ъ ЕЛЕНА Ъ-ЧЕРЕМНЫХ.
— Расскажите про оркестр Philharmonia of London.
— Он был основан в начале 50-х годов принципиально для записей. Был такой выдающийся антрепренер Вальтер Легге, он был мужем Элизабет Шварцкопф. И с его помощью был создан этот оркестр. Когда Вальтер Легге умер, оркестру пришлось переименоваться в The New Philharmonia — "Новая филармония". А потом как-то получилось, что возникла возможность вернуть старое имя. И он стал называться опять The Philharmonia. В 50-х с ними записывался Караян и другие выдающиеся дирижеры. Может, из-за контакта с Караяном у этого оркестра такой особенный звук, как принято говорить, пластичный. Именно за это качество оркестр всегда выделяли и в Лондоне.
— Когда началось ваше сотрудничество с Philharmonia of London?
— Боюсь соврать, но первый раз я дирижировал этим оркестром, кажется, в 1976-м в Лондоне. Я очень уважаю этот коллектив за его трудоспособность. У них колоссальный репертуар. Им можно ставить почти любую симфонию. И они ее сыграют хоть сегодня. На мой взгляд, это очень хорошее качество напрямую связано с трудной жизнью лондонских оркестров. Они ведь самоуправляемые. Вот у этого оркестра из бюджета покрывается лишь шестая часть затрат, требуемых на содержание. Так что у них нет другого выхода: они должны играть почти целый год. И если музыканты берут отпуск, то, как говорится, за свой счет.
— Что означает ваш статус дирижера-лауреата Philharmonia of London?
— В оркестрах, особенно лондонских, есть такое желание давать титулы разным дирижерам. Ясно, что есть титул главного дирижера. Но в зависимости от того, с кем оркестр работал — особенно если долго и успешно работал,— у него возникает желание дать титул определенному дирижеру. Этот титул необязательный. И когда предлагают его, дирижер может согласиться или не согласиться. Года два назад ко мне подошел председатель оркестрового комитета и предложил этот титул. Я, конечно, согласился, потому что это было очень приятно. Тем более что помимо прочего это предоставляет мне возможность работать с оркестром до неопределенного, туманного будущего.
— Как складывалась ваша дирижерская биография вообще? У нас-то ведь вы известны в первую очередь как пианист.
— Я никогда не брал академических уроков дирижирования. Очевидно, к сожалению, ведь требуется несколько лет, прежде чем достигнешь приличного уровня. Когда я впервые дирижировал этим самым оркестром в 76-м году, конечно, у меня было много недостатков. Но оркестр ко мне очень хорошо отнесся. После наших концертов в Лондоне ко мне подошли несколько музыкантов и сказали: "Мы прекрасно понимаем, что у вас еще не все в порядке, но это не так важно для нас. Нам важно, какую вы делаете музыку и какие у вас идеи. Поэтому мы хотим, чтобы вы нами дирижировали и в будущем".
— А каковы ваши идеи в отношении московской программы, в частности Второй симфонии Сибелиуса?
— Я никогда не классифицирую музыку по признаку "нашего" она или "не нашего" времени. Сибелиус — из категории непреходящих ценностей. Мне кажется, он выражал себя через северную природу. Поскольку я очень связан с северной природой — моя жена из Исландии,— я сам, хоть и наполовину еврей, наполовину русский, чувствую себя в гораздо большей степени русским человеком. Я помню, когда моя жена еще только приехала в Москву, где мы вскоре и поженились, она привезла несколько очень хороших записей Второй симфонии Сибелиуса. С тех пор я очень люблю эту музыку.
— А где вы записываетесь?
— Как пианист, я имею соглашение с фирмой Decca. А как дирижер, я бесконтрактный. Сейчас ведь индустрия звукозаписи находится в сильном упадке. И делать записи с большими оркестрами порой даже убыточно.
— Волнуетесь ли вы перед московским концертом? Все-таки в отношении этого города у вас, по-моему, до сих пор остается такое горькое чувство задетости...
— Знаете, самые сильные воспоминания о моей жизни до 26 лет очень положительные. Я всегда любил музыку, ходил на концерты. У меня были отличные друзья и очень хорошие педагоги. А что касается задетости, я думаю, мало можно найти людей, которые жили в Советском Союзе и не были бы задеты. Моя задетость в том, что я женился на девушке с загнивающего, как говорили тогда, Запада. И такой вот комментарий моего личного выбора мне был ужасно неприятен. Но именно за мою женитьбу меня тогда буквально шантажировали власти. "Если жена не примет нашего гражданства,— говорили мне,— можете забыть о своей карьере". Я цитирую, а не придумываю эти слова. На Неглинке было такое Управление высших музыкальных заведений, главным там был Вартанян, а потом — Анастасьев. И в 62-м году, когда готовился Второй конкурс Чайковского, меня туда вызвали и сказали: "Нам нужна первая премия. И если ты не будешь участвовать, то, принимая во внимание твои личные дела, у тебя не будет карьеры". Так что мне пришлось участвовать в конкурсе, хотя это было очень трудно для меня. Когда играешь под гнетом таких вот ожиданий — это очень большое напряжение. Тем более что Концерт Чайковского мне вообще не подходит по моему физическому образу.
— Не странно ли вам, что люди, оказавшиеся тогда с вами в сходной ситуации, сейчас возвращаются сюда и делают это даже, я бы сказала, чересчур активно и даже суетливо.
— Моя жизнь сложилась так, что я, оставшись на Западе в 1963 году, вплоть до 89-го года не мог себе даже позволить приехать в Россию. Все мы, с женой и детьми, прожили за ее пределами очень много счастливых лет. А это, знаете ли, полжизни. И после такого опыта у меня уже не возникает особых намерений возвращаться сюда.