Коротко


Подробно

Фото: Международный театральный фестиваль им. А.П.Чехова/Павел Антонов

Золотая рыба длиною в жизнь

«Старик и море» Анатолия Васильева и Аллы Демидовой

Фестиваль театр

Чеховский фестиваль в Москве завершился громким событием — после более чем десятилетнего перерыва на российскую сцену вернулся Анатолий Васильев. Он поставил спектакль для легендарной примы Таганки Аллы Демидовой. О том, как все эти события связаны с повестью Хемингуэя, рассказывает Алла Шендерова.


Теперь, когда фестиваль закончился, в нем ясно просматривается сквозной сюжет — о том, что большие мастера с возрастом проникают не только в секреты профессии, но куда глубже. Нет, тайну мироздания они нам не раскрывают, но доказывают, что путь к ней — только через совершенствование своего ремесла. Об этом было «Поле битвы» Питера Брука (см. “Ъ” от 30 июня). Об этом и нынешняя премьера Анатолия Васильева.

«Наш спектакль — поклон Юрию Петровичу Любимову, оммаж, как говорят французы»,— сказал Васильев, предваряя показ, состоявшийся в Театре имени Вахтангова, на сцене которого Юрий Петрович служил артистом. В руках Васильева сюжет Хемингуэя стал рассказом о судьбе Любимова, о судьбе Демидовой, о собственной его, Васильева, судьбе. О судьбе всякого, кто ловит рыбу и тянет леску, когда руки изранены, а акулы норовят сожрать все, что тебе так дорого.

«“Стааарик!” — сказал мальчик»,— весело произносит Демидова, появляясь из глубины сцены в широких укороченных брюках, жакете, высоких ботинках и подходя к авансцене, где стоит выцветший голубой стул и стол с кружкой пива. Нет, она не становится стариком и не изображает мальчика, читая текст с листа,— но ее голос звучит то по-мальчишески задиристо, то по-мужски отрывисто, то отстраненно. И даже самый недоверчивый зритель после двух-трех фраз видит перед собой то, про что говорится. «Натянул соломенную шляпу»,— шаманит Демидова, надевая на голову черный цилиндр,— и зритель «видит» полинявшую солому. Слова материализуются, имеют цвет и запах, переливаются, как рыбы на солнце, ранят, вызывают ужас — здесь Демидова близка к лучшим мастерам «Комеди Франсез» (вспомним «Лукрецию Борджиа», еще одну вершину нынешнего Чеховского — см. “Ъ” от 26 июня).

Выпускница Щукинского училища, знающая секрет таинственной вахтанговской техники, когда трагедия звучит празднично, Демидова, едва ли не самая европейская из русских актрис, осваивает текст с тем же перехватывающим дыхание азартом, с которым герой Хемингуэя преследует рыбу. Огромного — на два фута больше лодки — марлина с фиолетовыми полосами по бокам, что несколько дней кряду не желает сдаваться и затягивает изможденного старика далеко в море. Наконец рыба убита, старик привязывает ее к лодке и просит у нее прощения, объясняя, что она прокормит его всю зиму.

Напряжение сгущается постепенно. Так же, как поднимаются и опускаются светло-голубые шелковые занавеси — декорации, придуманные самим Васильевым, и свет (за него отвечал Тарас Михалевский) меняются непрерывно и незаметно, как само море. А музыка, сочиненная Владимиром Мартыновым, вплетена в действие так, что сначала и правда кажется плеском ночных волн и скрипом лодки.

«Дело… шло… уж больно… хорошо…»,— захлебываясь азартом, подчеркивая знаменитые васильевские цезуры, почти хрипит Демидова, доходя до крещендо. «Через час появилась первая акула»,— тут она стихает, стилизуя хулиганский жест и словно дразня зрителя: думаете, это история о победе человека над стихией? Нате-ка, выкусите!

Последняя часть спектакля (у Хемингуэя добытую в муках рыбу рвут на куски акулы) пронизана всполохами света. Демидова тянет сонорные «р» и «л», как когда-то Высоцкий,— текст пульсирует, а трагический реквием, в который Мартынов вплетает чьи-то веселые голоса, отпевает и воспевает красоту и бессмысленность жизни. Васильев посвящает этот реквием всем великим театральным исканиям. Здесь есть и поклон китайской опере — «настоящий» лев, выходящий на сцену, едва старику удается заснуть, привязав к ноге леску, и спецэффекты, достойные Нового цирка, который так часто привозят на Чеховский; нарисованная на занавесе лодка напоминает иероглиф — это об увлечении русских режиссеров Востоком, а Демидова, застывающая в призрачном свете как трагическое изваяние,— явный оммаж спектаклям Роберта Уилсона. Есть в спектакле и много чего еще. Из Любимова. Из Демидовой. Из Васильева. Из нашей собственной жизни, которая лишена смысла, но жить, как доказывает этот спектакль, стоит так, будто этот смысл есть.

Комментировать

Наглядно

все спецпроекты

актуальные темы

все темы
все проекты

обсуждение