Лауреат европейской премии "Новая театральная реальность" и российской "Золотой маски" 2001 за лучший зарубежный спектакль сезона ЖОЗЕФ НАДЖ ответил на вопросы обозревателя Ъ РОМАНА Ъ-ДОЛЖАНСКОГО.
— Вы родились в провинциальном югославском городке, где жили в основном венгры. Но говорят, вы впервые попали в театр в детстве. Как это было?— В 13 лет в школе. В наш класс пришли отбирать мальчиков для участия в школьном спектакле. Мне досталась самая маленькая роль, потому что режиссер поставил актеров в ряд, шел слева направо и раздавал роли, а я стоял крайним справа. Поэтому мне досталась почти бессловесная роль стражника, который должен был стоять без движения. В конце третьего акта у меня была одна реплика. Я спрашивал у входящего: "Кто ты и как тебя зовут?" Я был ужасно разочарован и после этого много лет вообще не прикасался к театру. Потом в спектакле "Войцек" я использовал эту реплику: "Кто ты и как тебя зовут?" Потому что это ключевой вопрос. Теперь мне кажется, что и в той школьной пьесе это была главная фраза, но я был слишком юн, чтобы это осознать.
— Кто на вас повлиял из режиссеров, художников?
— Я всячески бежал влияний как в театре, так и в танце. Но один человек действительно по-настоящему повлиял на меня. Это мой старший друг, венгерский поэт Толь Наи, который описал в своих стихах ту вселенную, откуда я родом.
— Вы имеете в виду вселенную вашего городка?
— Да. Хотя он тоже больше не живет в тех краях.
— Эта вселенная еще существует, или ее уже нет?
— Она почти исчезла. Вся моя работа — это попытки запомнить ее, зафиксировать, не дать исчезнуть окончательно.
— В ваших спектаклях много специфического юмора, острых смысловых парадоксов, но все-таки они оставляют ощущение зафиксированных наваждений, тяжелых снов, иногда даже кошмаров. У вас вообще мрачный взгляд на мир?
— Нет, кошмары меня не мучают. Но сквозная абсурдность окружающего нас мира настолько очевидна, что особой мрачности и не требуется. Особенно если ты родом из Восточной Европы, тем более, как я, из бывшей Югославии. Однако я не испытываю страха перед миром. Пожалуй, главное чувство, преследующее меня,— это беспокойство, это желание найти другую форму, другой образ мира. Меня мучает какая-то интеллектуальная жадность, потому что я знаю, что есть очень много важных философов и писателей, которых я еще не читал.
— Но у вас уже сложился в последние годы круг авторов: Бюхнер, Бруно Шульц, Кафка. Есть кто-то еще из писателей, кто вдохновляет вас на создание спектаклей?
— Сейчас я готовлюсь к постановке по мотивам Арто, которую сделаю в будущем году. Я довольно глубоко влез в его наследие: в манифесты, письма, рисунки.
— Как вам, человеку, выросшему на востоке, но получившему известность на западе, видятся отношения между востоком и западом в объединяющейся Европе?
— Моя жизнь разделена на две части. То, что было прожито там, на востоке, для меня неизмеримо важнее. Сейчас просто происходит переработка того, что случилось в детстве и в молодости. Нынешняя жизнь — зеркало, в которой отражается предыдущая. И отсюда мне гораздо легче работать с материалом той жизни. Здесь есть вдохновение для воссоздания того универсума. Положение изгнанника придает мне силы.
— Критики затрудняются в определении жанра ваших спектаклей: смесь танца, пантомимы, драмы, цирка, чего-то еще. У вас есть собственное определение?
— Нет. Чаще всего говорят про театр-танец. Но я не знаю... Все, что я делаю, я считаю драматическим театром. Просто я использую музыкальные средства, а не вербальные.
— У вас есть представление об идеальном зрителе?
— Я встречал разные типы своих зрителей. Были люди, мало информированные в мире театра, которые воспринимали мои спектакли очень остро и точно. Мне нравятся те зрители, которые забывают весь груз своих знаний и предыдущий опыт. В Москве на гастролях я почувствовал, что ваша публика обладает какой-то особой чувствительностью, за которой стоит огромная театральная традиция. Это почти физически ощущается в зале.
— А идеальный актер для вас кто? Как вы выбираете актеров для своих спектаклей?
— Такой проблемы сейчас нет. Ядро моей труппы сформировалось несколько лет назад. Мы живем в Орлеане, где я руковожу хореографическим центром, мы давно знаем друг друга.
— Вы заранее придумываете свои спектакли или они рождаются из импровизаций во время репетиций?
— Я сначала создаю среду спектакля, подбираю предметы, продумываю основные темы. Параллельно делаю очень много эскизов, придумываю отдельные эпизоды, образы, вот так это выглядит (Достает блокнот, заполненный маленькими бледными карандашными рисунками и обрывочными записями.), и такая работа идет постоянно, ежечасно, где бы я ни находился. Сейчас много рисую про Арто. Но в спектаклях все должно быть закреплено очень жестко, я не оставляю в готовой работе возможностей для люфта, для трансформаций.
— Если бы вы не стали режиссером и хореографом, чем бы вы занимались в жизни?
— Художником, наверное, был бы. Писал бы картины.