Коротко


Подробно

19

Фото: Государственный музей искусств Республики Каракалпакстан имени И.В. Савицкого

Выморочное наследие

Анна Толстова о том, почему мы до сих пор виноваты перед авангардом

В Москве практически одновременно открылись три выставки, рассказывающие о все еще мало известном советском авангарде и показывающие его нелегкую музейную судьбу. Это долгожданная вторая часть «До востребования» в Еврейском музее и центре толерантности, не менее долгожданные «Сокровища Нукуса» в ГМИИ имени Пушкина и совершенно неожиданный Порфирий Фальбов в Музее Востока. Несмотря на то, что советский авангард давно добился признания в международных профессиональных кругах и на международном рынке, он по-прежнему имеет вид внезапно вернувшегося ссыльного с картины Репина «Не ждали»


Еврейский музей вновь раздразнил критиков: как и год назад, когда показывали первую часть выставки «До востребования. Коллекции русского авангарда из региональных музеев», все восхищаются отбором вещей, произведенным куратором Андреем Сарабьяновым, и ругают выставочный дизайн Кирилла Асса и Надежды Корбут. На этот раз дружное раздражение вызывает не только тесная развеска в два-три ряда, но и лампочки с абажурами над каждой работой, якобы мешающие рассмотреть детали. Дизайн между тем опять эффектен и опять концептуален: трудно избавиться от впечатления, будто весь зал представляет собой скорбную инсталляцию Кристиана Болтански, колумбарий и поминальную молитву по жертвам Холокоста. 93 художника, чьи 110 произведений из 18 музеев России собраны на выставке, и есть жертвы массового уничтожения авангарда — таков лейтмотив. И если первая, дореволюционная часть дилогии была выдержана все же скорее в мажорной тональности, то сейчас все уходит в минор: от невероятного подъема «первых лет Октября» — к сталинской унификации творческих организаций и их насильственному переводу на соцреалистические рельсы в 1932-м.

Валентин Юстицкий. «Молочница», 1923 год. «До востребования. Часть 2» в Еврейском музее и центре толерантности

Трагизм эпохи воплотился во многих работах выставки. Например, в двух картинах из Чувашского художественного музея: в пейзаже Ростислава Барто «Дагестан. Внутренний двор» (1932), похожем на каменный мешок для прогулки заключенных в какой-то экзистенциальной тюрьме, и в «Тревожно» (1933) Константина Чеботарева — натюрморте vanitas с глазастым противогазом вместо черепа. Впрочем, Андрей Сарабьянов не пытается доказать, что искусство авангарда сходит на нет исключительно под влиянием постановлений ЦК РКП(б) 1925 года и ЦК ВКП(б) 1932 года, сначала потребовавших от мастеров культуры понятности массам, а потом — одномерной партийности. Выставка выстроена так, что видно, как и само оно, словно бы изнутри, ослабевает и сдает назад, переходя от радикальной беспредметности и конструктивизма через множество авангардных течений (вплоть до метафизической живописи, так что Юрий Пименов со своей «Италией» из Архангельского музея изобразительных искусств выглядит коллегой Джорджо де Кирико) к позднему и вымученному сезаннизму. Эту регрессивную трансформацию превосходно иллюстрируют два лентуловских пейзажа: ранний, «сдвинутый» и «алогичный», 1910-х годов из Самары и более поздний, в стиле сдержанного советского импрессионизма, 1928 года из Тулы.

Помимо трагизма внутренней эволюции авангарда важным сюжетом выставки становится трагизм внешних обстоятельств, связанных в том числе и с тем, как такое искусство попало в региональные музеи. Только в самом начале, когда Музейное бюро под руководством Александра Родченко рассылало по городам и весям произведения новаторов, чтобы не одни лишь Москва с Петроградом исполнялись революционного духа в искусстве, можно говорить о торжестве просвещения. Можно с гордостью и благодарностью вспоминать о Ромуальде Войцике, краснодарском Щукине-и-Морозове, пользовавшемся благосклонностью наркома Луначарского и собравшем в столице Кубани роскошную коллекцию; в 1930-е он был репрессирован, как и составленное им собрание. Но когда утопический проект авангарда закрыли, это искусство стало направляться в провинцию не с просветительской миссией, а в ссылку — в фонды, на чердак, в подвал. Там оно пересидело лихолетье и вышло на свет божий в перестройку. Ну а с местом ссылки — кому как повезет. Ярославский художественный музей был скорее курортом — скажем, для живописи лагерника Михаила Соколова. И стараниями ярославцев «Дом в разрезе», блистающий сейчас в Москве, сделался героем такой интенсивной многолетней образовательно-выставочной программы, что едва ли не затмил «Купание красного коня» с «Черным квадратом». Но не всем посчастливилось оказаться в Ярославле, да и не из каждой «беспредметной композиции» можно сделать такой спектакль, как из обэриутского домика Алисы Порет и Татьяны Глебовой.

Любовь Попова. «Оранжевая живописная архитектоника», 1918 год. «До востребования. Часть 2» в Еврейском музее и центре толерантности

Фото: Ярославский художественный музей

Единственный недостаток выставки — безупречный кураторский отбор: проходных вещей в этой сотне нет вообще, и столь высокая концентрация так называемого «формализма» совершенно изматывает зрителя. Впрочем, это тоже часть кураторской концепции: авангард велик не только своими утопическими идеями, но и формальными достижениями, так что граница между ним и официозом — прежде всего качественная и эстетическая. И, демократично смешивая именитых с безымянными, нам показывают, что Сенькины, Меньковы, Загоскины и Замошкины не были фигурами второго ряда по дарованию, а стали таковыми по прихоти судьбы и истории. Совершенно безжалостных к таким, как Иван Удод: неоконченный «Декоративный этюд» из Краснодара свидетельствует о его интенсивной духовной жизни, о метаниях от символизма к абстракции, но подробности жизни земной, даже приблизительные годы рождения и смерти, неизвестны.

Такие же полностью или почти неизвестные художники нашли убежище в музее, чьей эмблемой давно служит «Бык» Василия Лысенко, странника и ясновидца, художника, одно время близкого к «Мастерам Нового Востока», ученика Казимира Малевича, раздавленного репрессиями и канувшего в Лету. От него осталось шесть картин, все хранятся в Нукусе. «Бык», единственный из крохотного и оттого особенно ценного лысенковского oeuvre’a, приехал на выставку «Сокровища Нукуса. Из собрания Государственного музея искусств Республики Каракалпакстан имени И.В. Савицкого (Узбекистан)» в ГМИИ имени Пушкина. Легендарный (во всех смыслах, потому что легенд и мифов о коллекции и ее создателе, художнике, археологе, этнографе и искусствоведе Игоре Савицком, к сожалению, больше, чем научных исследований и каталогов) музей уже бывал на гастролях в Москве, но сейчас для него наступили своего рода Дягилевские сезоны. По крайней мере, репортеры не устают твердить о «восточном колорите» и «азиатской экзотике» — теми же эпитетами встречали «варварскую» труппу Дягилева в Париже веком ранее. Стараниями директора Пушкинского музея Марины Лошак и куратора выставки Анны Чудецкой удалось получить 200 работ из колоссальной — около 100 тыс. единиц хранения — музейной коллекции, которая представлена в Москве почти всеми своими гранями: и археологией Хорезма, и каракалпакским народным искусством, и прежде всего авангардом 1920-х и 1930-х годов.

Выставка начинается залом «ударных» вещей — Усто Мумин, Александр Волков, Виктор Уфимцев, Урал Тансыкбаев, Оганес Татевосян, Алексей Подковыров, Алексей Рыбников — в главном здании и продолжается в здании отдела личных коллекций, полностью отведенном для Нукуса, где один этаж занимает авангард «русский советский», а другой — «туркестанский». Тут можно обнаружить и ряд пересечений с экспозицией в Еврейском музее — от известных всем Любови Поповой и Александра Волкова до знакомых мало кому Валентина Юстицкого и Ивана Кудряшова, и множество имен и работ, сохранившихся в истории исключительно благодаря Игорю Савицкому.

Урал Тансыкбаев. «Портрет узбека», 1934 год. «Сокровища Нукуса» в ГМИИ Пушкина

Фото: Государственный музей искусств Республики Каракалпакстан имени И.В. Савицкого

Согласно сформулированной еще в годы перестройки и как бы общепринятой концепции, миссия диссидента Савицкого состояла в том, чтобы спасать это обруганное формализмом искусство в самом глухом краю советской империи. Он и правда проводил перманентную спасательную операцию: в Москве, например, можно увидеть превосходную живопись вхутемасовца Николая Тарасова — все, что было в мастерской, которую родственникам было велено освободить после смерти опального, с 1934 года ни разу не выставлявшегося художника, все 1200 единиц хранения Савицкий увез в Каракалпакию, на дав свезти на помойку. Но куратору Анне Чудецкой, отобравшей, как и Андрей Сарабьянов, только шедевры, кажется, удалось разгадать и показать, что за идея имелась у создателя «нукусского Эрмитажа» — эрмитажа и в плане универсальности музея, эрмитажа и в буквальном смысле, приюта, убежища вынужденных отшельников. Это была идея «жизни форм», взгляд истинного модерниста-формалиста (а Савицкий учился у Роберта Фалька и Константина Истомина, неплохо представленных в его музее) на любое искусство, будь то живопись группы «13», зороастрийский оссуарий VII века с миниатюрной фреской в манере волковской бригады или расписанный под Матисса хорезмский кувшин.

К сожалению, Савицкому не удалось спасти наследие еще одного забытого авангардиста, Порфирия Фальбова, героя выставки в Музее Востока, сделанной Фондом Марджани и его куратором Марией Филатовой. Поучившись в ленинградском и московском ВХУТЕИНах, в том числе у Фалька, Фальбов три года — с 1930-го по 1933-й — прожил в Самарканде и, останься он в Узбекистане, красовался бы в Нукусском музее на почетном месте. Фальбов, однако, уехал в Душанбе и прикипел душой к Таджикистану, куда вернулся в середине 1950-х — после 20 лет лагерей, поселений и поражения в правах. Видимо, его, победителя-ученика, колориста куда более тонкого, чем Фальк, привлекала тамошняя — имени Клода Моне и Альбера Марке — атмосфера, переданная им с подлинным реализмом, хотя фальбовскую манеру ругали другими, чреватыми большими неприятностями словами. Когда в прямоугольнике «Белого пейзажа», поначалу и правда совершенно белом, начинают медленно проступать группы деревьев, розовый дом, извилистая дорога, зелень луга и гребни гор, как бывает в тумане, когда глаз постепенно привыкает к дымке. Судя по выставке, худшие вещи Фальбова все же попали в Национальный музей Таджикистана, а лучшие, до недавних пор не востребованные, так и хранятся в семейной коллекции.

Порфирий Фальбов. «Груши и яблоки на черном фоне», 1962 год. «В защиту радуги» в Музее Востока

Фото: Собственность семьи художника

Разумеется, советский авангард в целом давно стал экспортным брендом русской (и не только русской, но и ряда бывших союзных республик) культуры — таким же, как Чехов и Чайковский. Его любят, изучают, и на выставки выстраиваются очереди (правда, в основном за границей, а не в России). Но в деталях он по-прежнему состоит из белых пятен и черных дыр. И, в отличие от Чехова с Чайковским, посмертная жизнь советского авангарда в советской культуре сложилась очень несчастливо. По сию пору он продолжает являться в Москву из мест столь и не столь отдаленных в потрепанном виде, откровенно нуждаясь в реставрации, на которую не хватает денег ни в российской провинции, ни в Нукусе, ни в Душанбе, так что перед выставками вещи приходится реанимировать, а ГМИИ имени Пушкина обещает программу реставраторских стажировок для специалистов из Узбекистана. И хотя все три превосходные выставки сделаны во славу и за здравие, горький привкус остается. Нам еще долго просить у них прощения и заглаживать вину. Пока последний неизвестный художник с шестью сохранившимися картинами и прочерком вместо биографии, что бродит среди нас, живых, призраком, требующим справедливости, не упокоится с миром в истории.

«До востребования. Коллекции русского авангарда из региональных музеев. Часть 2», Еврейский музей и центр толерантности, до 28 мая

«Порфирий Фальбов. В защиту радуги», Музей Востока, до 26 апреля

«Сокровища Нукуса. Из собрания Государственного музея искусств республики Каракалпакстан имени И.В. Савицкого (Узбекстан)», ГМИИ имени Пушкина, до 10 мая

Комментировать

Наглядно

все спецпроекты

актуальные темы

все темы

Социальные сети

все проекты

обсуждение