Рекламаwww.kommersant.ru/ad

Странное время

Проект Михаила Трофименкова. История русского кино в 50 фильмах
Режиссер Наталья Пьянкова
1997 год
Коллекция неврозов
В начале конца СССР застойное двадцатилетие объявили "безвременьем". Слова — сила вполне материальная: категория времени ворвалась в повседневность на пятой скорости.
Последний советский фильм провидел свинцовые мерзости 1990-х и назывался символически "За день до" (1991). Годы замелькали как дни, зато каждый день тянулся как десятилетие, и не дожить до его конца ничего не стоило. Как не дожила до выхода "Странного времени" в прокат (хотя какой там прокат) его звезда Елена Майорова, погибшая 23 августа 1997-го. Кино умерло годом раньше: в 1996 году "Ленфильм" выпустил один фильм, его автор через несколько лет повесился. Исхитрявшиеся (пленку для "Странного времени" "настригли" Пьянковой кореша-операторы) режиссеры ловили время на лету. Надеялись, окрестив, приручить. Вадим Абдрашитов назвал его "Временем танцора" (1997), временем невыносимой легкости смерти и мародерства. Гарик Сукачев разглядел "Кризис среднего возраста" (1997). "Шизофрения" — поставил эпохе диагноз Виктор Сергеев (1997). Сергей Ломкин возразил: "Паранойя" (1998). "Странное время" — задумчиво вымолвила Пьянкова.
По всему, от детей странных лет России ждали приговора эпохе — политического или гуманистического, но "общественно значимого". Но гражданский темперамент Пьянкова проявит лишь в едва ли не лучшем фильме о войне в Чечне — "Марш славянки" (2002). "Странное время" оказалось странным. Крышу с видом на Москву-реку облюбовали не снайперы: праздные Боря (Олег Фомин) и Саша (Глеб Сошников) попивают, покуривают, поигрывают на случившемся на крыше пиано. Обсуждают достоевский выбор между Христом и истиной и влияние водки на эрекцию. Травят с примкнувшей Аллой (Майорова) "охотничьи" байки, составляющие, по Пьянковой, чуть ли ни манифест поколения.
Только когда дверь за Петей (Олег Васильков), удравшим от кабацкой вамп (душевнейшей, впрочем, бабы) Аллы, хлопнет выстрелом, удивишься: а где же взаправдашние выстрелы. Насилие 1990-х задело фильм даже не по касательной — так, у виска что-то свистнуло. Хотя как раз Петя стволом поигрывал, да и будил его собственный крик: "Стреляй! Стреляй!" Киллер? "Чеченец"? Не все ли равно? Ствол нужен Пьянковой удивления ради: надо же, смерть познал (если познал) раньше, чем женское тело, а когда тело затащило его в себя, глупенькому не понравилось.
Черт знает что такое. В России лютует криминальная гражданская война далеко не "малой интенсивности", а Пьянкову волнует девственность интересничающего пацана в черной кожанке. Байки посвящены: первая — сексу, вторая — сексу, третья — тоже сексу. На съемную квартиру двух корешей вторгается смешная, длинноносая, но безобидная, как граната без чеки, Верочка из Джанкоя (Пьянкова). Знакомство двух молодых пар приводит к катастрофе: брезжил обмен женами, а вышел соседский адюльтер. Терпит конфуз прожженная Алла, наконец.
А Пьянкова-то не обманула: сняла-таки манифест поколения. Вопреки видимости, это манифест чего угодно, но не бегства от реальности. Точнее говоря: может быть, и бегства, но бегства не автора, а героев. Автор их как раз ловит и обустраивает в контексте времени. 1990-е были — не помимо всего прочего, а в первую очередь — немыслимо сексуальными. Через фильтр секса, если не брать в расчет восприятие мира политшизой, пропускалось "все прочее" — и деньги, и смерть. А где секс, там и ложь.
Рассказчики удручающе многословны, музыкальный фон невыносим. Что угодно — хоть "Синий платочек", хоть Сезария Эвора, лишь бы не тишина. Лишь бы замороченный зритель не заметил, как строго Пьянкова блюдет дистанцию между словом и картинкой. Крыша — и ложа, из которой друзья поплевывают на жизнь, и сцена, где они красуются перед самими собой. Им невозможно не верить, но верить невозможно. Как выспренни они порой, повествуя о банальном "съеме" — "Это был вызов, дуэль!", "О, я шла по ресторану жестоко!" Испытаешь тут теплые чувства к Пете, оборвавшему лирику Аллы концовкой детского анекдота: "Что имею, то и введу". Но как при этом контрастны события с их пересказом.
У героя первой истории (привет Бунюэлю с его "Смутным объектом желания") лицо то рассказчика, то его приятеля Алексея (Олег Виноградов). А была ли Верочка? А если была — не ошиблась ли адресом? Может быть, Леша и есть Саша (кто сказал: "шизофрения")? Или никакого Леши вообще не было? А был ли (ну и что, что мы его видим) Саша?
Мысленно отмотав пленку назад, замечаешь: мужские истории — женскую грешно поверять рассудком — распадаются на неправдоподобные частности. Взять хотя бы то, как герои одеты. Из каких пыльных костюмерных, бабушкиных сундуков извлекли они все эти матроски, крепдешиновые платьица с воланчиками и кителя. Чисто дети, самозабвенно играющие взрослую жизнь, как они ее себе представляют. То есть с той же степенью достоверности, с какой представляют себе рай: зеленый луг, все голые и каждая женщина может рассчитывать на мужчину. Пьянкова рассказывает: райские сцены снимались в лютый холод, но актеры героически изображали неземное блаженство. Фильм излучает этот холод, пронизывающий забавы молодых. Чем не метафора "странного времени".
Михаил Трофименков

Журнал «Коммерсантъ Weekend» №36

от 21.10.2016, стр. 23

Авторы

  • Михаил Трофименков
    Михаил Трофименков
    старший корреспондент