Коротко

Новости

Подробно

Ужель та самая "Юнона"?

Журнал "Коммерсантъ Власть" от , стр. 50
       20-летие "Юноны и Авось" в "Ленкоме" отметили восьмисотым спектаклем и шампанским в фойе. Причем за последним бокалом встретились актеры и зрители.
 
Это были очень странные зрители. Трудно себе представить нужду, по которой встретятся в одном месте журналисты, актеры, министры, торговцы, поэты, банкиры, Швыдкой и Авен, Клебанов и Вознесенский, Зайцев и Янковский. И при этом придут за одним и тем же и не будут общаться между собой и обсуждать дела, а станут жадно смотреть на сцену и тесниться в не самом удобном зале бог знает рядом с кем.
       Немного напоминало День Победы в парке Горького.
       То есть вырисовывалась до противности положительная картина. Люди пришли приобщаться к искусству. Понятно, что пришли не по лишнему билетику, но понятно и то, что никто их силком не тянул. Вот не захотела железная Хакамада прийти и не пришла, как об этом горестно шушукались за кулисами.
 
Такое бывает на премьерах, но восьмисотый спектакль премьерой не назовешь. 20-летие — опять же юбилей, но для театрального спектакля обычно загробный. Здесь же нафталином Бахрушинского музея театрального искусства и не пахло, а пахло настоящим актерским потом — то есть на сцене по случаю юбилея не расслаблялись.
       Поразительно, но спектакль не изменился, наплевав на то, что изменилось все вокруг. Разве что четвертая уже Кончита раздевается куда увереннее первой. А все, что помнится с премьеры,— на месте: от невыносимо шумной электрической музыки, которая теперь общедоступна, до настоящего актерского драйва, которого на других спектаклях-пенсионерах теперь не наблюдается.
       То, что казалось глупостью на премьере, так и кажется глупостью, то, что трогало, так и трогает. И даже юбилей не сильно подгадил. Конечно, еще больше добавил пафоса и еще меньше оставил иронии, но так бывает и на рядовых спектаклях, смотря куда поведет. А тут еще сцене изрядно помог зал, который сам дрожал от волнения.
 
Актеры ведь чувствуют, что зал особенный. Не только потому, что в нем засели разные VIP, а потому, что VIP эти явились с человеческой целью, сопели, сморкались и даже смахивали слезу. Накануне 20-летия про "Юнону и Авось" сделали фильм. Не худший фильм можно было в тот день снять в зале.
       В зале сидели люди самых разных возрастов, но все же по большей части не дети. Те, кто правдами и неправдами, за деньги у "жучков", по комсомольской, по партийной линии, по блату, по артистическому знакомству пришел сюда в конце прошлого века. Все они настороженно ожидали начала, и настороженность их была понятна, потому что "Юнону и Авось" все равно не удастся посмотреть просто как спектакль. Можно любить или не любить свою юность, но нельзя быть к ней равнодушным. И каждый сидевший в зале непременно вспоминал о том, как, когда и в паре с кем явился на "Юнону и Авось" — двадцать, пятнадцать или десять лет назад. И какие ближайшие и отдаленные последствия это имело.
       Я думаю, что все хотели этого ощущения и все его боялись. Придя в "Ленком", они слишком доверились захаровским артистам — расплата могла быть жестокой. Могло ведь и не понравиться. И тогда предстояло решить, что раньше, когда ты не был еще таким важным, таким усталым и вообще такой одиозной личностью, ты был лучше и чище, и чутче и острее понимал, и слезы были прозрачнее и ближе. Или еще хуже — обидеться насмерть на актеров, которые обрюзгли, растеряли и не сохранили.
 
Словом, на одной ностальгии одни не вытянули бы спектакль, другие — не высидели бы два часа и не вернулись бы после антракта. Странно было видеть 20-летний спектакль в такой форме, таким чистым и ухоженным. "Юнона", сделанная двадцать лет назад для удовольствия, а не в виде манифеста, ухитрилась пережить "Кошек" и "Призрак оперы", не став при этом призраком.
       В свое время его готовили как старт Гагарина. Театр собрал все самое лучшее и все самое авангардное, что было на тот момент,— стихи Андрея Вознесенского, только что достигшего вершин популярности с "Миллионом алых роз"; музыку Алексея Рыбникова, еще не зазвучавшую по всем экранам; танцы в постановке Владимира Васильева, еще остававшегося великим танцором и многообещающим хореографом; сценографию Олега Шейнциса, еще не растащенную по всем подмосткам СССР; режиссуру Марка Захарова, еще не занявшего и не потерявшего места в президентском совете; и актеров, еще не поселившихся в телевизоре.
       Премьеру музыки тогда устроили в церкви в Филях, а потом освященные иконы расставляли на актерских столиках. Но благословение пришлось получать не от патриархии, как сейчас бы, а от горкома. Сходя в гроб, горком благословил, а впереди ожидались Ю. В. Андропов, К. У. Черненко, Михаил Сергеевич и Борис Ельцин. Страшно подумать, сколько всего произошло, а "Юнону" все себе играли и играли.
       Критики больше не ходили на спектакль, разве что водили провинциальных знакомых или родственников, но когда случайно попадали, могли заметить, что в драматическом театре по-прежнему на высоком уровне пластика и на таком же — вокал. Но статей больше про это не писали. Благо Захаров с завидной аккуратностью каждый сезон выпускал новый хит. Должно было пройти двадцать лет, чтобы о "Юноне и Авось" снова можно было прочесть не на фанатских сайтах в интернете, а в газетах и журналах.
       Повод и в самом деле редкий. Театральное искусство — вещь скоропортящаяся. Громкие когда-то премьеры догнивают на выездах и заменах. От былых хитов остались только записи "Театра у микрофона". Но не в этом дело и не затем пришли люди на восьмисотый спектакль, чтобы так просто на него смотреть. Не тут-то было. Не потому пришел Клебанов, что будет Швыдкой, не потому явился Авен, что пришел Янковский. И не потому не пришла Хакамада, что Путин вместо себя послал в театр почетную грамоту.
АЛЕКСЕЙ ТАРХАНОВ
       
 
Марк Захаров: "портреты" на этот спектакль не ходили
       Художественный руководитель "Ленкома", постановщик "Юноны и Авось" Марк Захаров рассказал корреспонденту "Власти" Роману Должанскому, как его спектакль родился заново.
       
— У вас есть медицинское объяснение причин долгожительства вашего детища?
       — Вокруг этого спектакля вообще какие-то мистические токи. Начиная с того, что начальство приняло его без единого замечания. И только одна дама из цензурного комитета, которая обычно принимала участие в разного рода карательных операциях, сказала, что особенно удалась роль Богоматери. Я почувствовал, что схожу с ума.
       — А в газетах что тогда писали?
       — Где-то через месяц в Германии — то ли в "Штерне", то ли в "Шпигеле", сейчас не помню точно,— появилась заметка, которую я помню наизусть: "В связи с тем, что в Советском Союзе религия разгромлена, единственное религиозное питание для молодежи осуществляет дважды орденоносный Театр имени Ленинского комсомола, и звуки горячего рока доносятся до Кремля, потому что он недалеко".
       — А советские государственные деятели ходили потом смотреть на то, что не догадались запретить?
       — Юрий Любимов делил тогда людей на простых зрителей и "портреты", то есть членов Политбюро или кандидатов в члены. Так вот, "портреты" на этот спектакль не ходили. Но однажды на спектакль "Тиль" случайно пришла родственница одного из "портретов" и тогда решили, что меня надо уволить. За пропаганду рок-музыки меня вызвали на бюро горкома к Гришину, но кончилось тем, что мне "строго указали". А это, как мне потом объяснили, можно было считать почти орденом. Что касается наших сегодняшних государственных мужей, то несколько деятелей Госдумы и правительства признавались мне недавно, что когда-то они несколько раз ночевали в булочной, тут рядом, ожидая начала продажи билетов.
       — А Андреевский флаг на премьере тоже поднимали?
       — Конечно. Правда, я к стыду своему только незадолго до премьеры узнал, что таковой существует, и решил, что можно его использовать. Много позже, на гастролях в Париже — а там часть зала всегда состояла из эмигрантов, в этот момент русские зрители вставали, и французы к ним присоединялись, из солидарности.
       — Был такой момент, когда вы почувствовали, что у "Юноны" открывается второе дыхание?
       — Да, это случилось года четыре назад. Мы были на гастролях в Петербурге и играли в огромном зале ДК имени Горького. Когда началась финальная "Аллилуйя", молодые ребята, дети наших первых зрителей, выскочили в проходы, сорвали куртки, начали ими размахивать над головой и подпевать к ужасу всех билетеров, которые не могли понять, вандализм это или проявление успеха спектакля. Мы были счастливы. А спектакль как-то родился тогда заново. Я это почувствовал по своему телефону — знакомые и незнакомые люди просятся на "Юнону". Она оказалась принята новым поколением.
       — А почему?
       — Когда кончилась волна публицистики, оказалось, что в этом спектакле есть какая-то особая человеческая и музыкальная заразительность. Стало банальным сравнивать Кончиту и Резанова с Ромео и Джульеттой, но там история придумана поэтом, а здесь все-таки имеет место реальная история. Этим тридцатипятилетним ожиданием человек совершал абсолютно нерациональный, бессмысленный подвиг. Вероятно, такой необъяснимый акт в наш век известной свободы человеческих отношений воздействует на людей.
       — Вы сейчас опять работаете с композитором Алексеем Рыбниковым и поэтом Андреем Вознесенским?
       — Да, той же командой, только постаревшей на двадцать лет. Проект пока называется "Оперный дом", тему придумал покойный Григорий Горин. Но это не будет продолжением старых работ, это будет ближе к классической опере, с живым симфоническим оркестром. Без бас-гитары. Но с некоторыми элементами современной инструментальной музыки.
       
 
Николай Караченцов: разве мы не "расформированное поколение"?
       Бессменный исполнитель роли Николая Резанова Николай Караченцов рассказал корреспонденту "Власти" Роману Должанскому о двадцати годах совместной жизни со своим персонажем.
       
— Что это вообще значит — восемьсот раз сыграть одно и то же? Это же уму непостижимо!
       — Двадцать лет назад я даже представить себе не мог, что спектакль будет жить так долго. Отстраненно эту цифру я вообще понять не могу, очень трудно оценивать. Просто есть постулат: артист обязан играть каждый спектакль как последний. Это и объясняет долгую жизнь спектакля. Он дал многим допинг, заразил их азартом в их собственной работе.
       — Вы что, сохраняете спектакль как раритет?
       — Нет. Интерес зрителя подтверждает, что спектакль жив. У нас в театре на всех спектаклях аншлаги, но с "Юноной" — особая история. Видимо, эмоциональный заряд сохраняется. Взрослые дяди сидят в зрительном зале и утирают слезы. Актеры играют спектакль с полной отдачей. Казалось бы, ну что за удовольствие для актера скакать среди морячков? Вот Дима Певцов получил звание народного артиста России. Первое, что он сделал после этого,— пришел в режиссерское управление и попросил поставить его в очередную "Юнону". То есть это для него настоящая актерская работа, а не просто физическая нагрузка. Спектакль играет цементирующую роль для театра.
       — Нынешняя ваша возлюбленная Кончита — уже четвертая за двадцать лет. Каждый ввод был для вас новым спектаклем?
       — Конечно. Я испытываю огромную симпатию к каждой из них, иначе невозможно сыграть любовь. И все-таки для меня в этом спектакле главный партнер — зрительный зал. Это прежде всего моя боль, мои нервы, мои муки. По поводу жизни вообще и по поводу сегодняшней жизни моей страны, по поводу того, как уродливо, болезненно и неприлично все происходит в нашей стране. Разве мы сегодня не "в одиночку к истине бредем"? Разве мы не есть "расформированное поколение"?
       — Скажите, а роль Резанова каким-то образом повлияла на ваш характер? Ведь за двадцать лет "совместной жизни" с персонажем вы не могли не перенять какие-то его черты.
       — Я стою на том, что все мы — лицедеи. Резанов — результат моей работы. Любая роль пропущена через меня всего, но это все-таки не я сам. Может быть, я хотел бы стать таким, как он. Хотя наполовину Вознесенский его додумал, конечно. Но этот герой занимает особое место в моей жизни. Как Тиль. Но Тиль все-таки должен быть пацаном, его с какого-то момента я уже не мог играть, перерос персонажа. И несколько лет просил Марка Захарова снять тот спектакль, а он говорил: нет, будешь лысый, с палкой, а все равно играть.
       — Вы вне театра напеваете себе под нос хиты из спектакля?
       — Бывает. Прилипчивые, конечно, мотивы. Из Алеши Рыбникова просто перло, такие фантастические мелодии вышли! Я долгое время в концертах не мог петь из "Юноны". И объяснял, что если я на каждом углу стану распевать, что я тебя никогда не забуду, то я предам спектакль. Но потом решил, что "Ленком" все-таки — капля в море. И если я где-то в Тюмени спою этот романс, то люди будут счастливы. Стоит мне только начать "ты меня на рассвете разбудишь", как зал начинает реветь.
       — Юбилей прошел. А что будет на восемьсот первом спектакле?
       — Да я и подумать не смею, что можно теперь расслабиться. Восемьсот первый должен быть еще лучше, чем восьмисотый. Если я увижу, что кто-то вполноги решил поиграть, по первое число получит.
Комментарии
Профиль пользователя