О ордена, о нравы

Чем запомнились лауреаты на награждении в Кремле

22 сентября президент России Владимир Путин вручил государственные награды выдающимся людям Российской Федерации, среди которых на этот раз оказались бывший мэр Москвы Юрий Лужков, худрук Дома музыки в Санкт-Петербурге Сергей Ролдугин и, конечно, лидер ЛДПР Владимир Жириновский. С подробностями из Екатерининского зала — специальный корреспондент “Ъ” АНДРЕЙ КОЛЕСНИКОВ.

Лауреаты ждали начала мероприятия, как обычно, в круглом фойе 1-го корпуса Кремля. Их было очень много. Не больше, конечно, чем хотелось бы, но и не меньше.

Президент «Группы Альянс» Муса Бажаев приехал вместе с сыном получить орден «За заслуги перед Отечеством» IV степени.

— То есть медали ордена, I и II степени, вам уже вручали,— спросил я, не понаслышке представляя себе очередность получения этих наград.

— Нет, я сразу к звездам… — потупился Муса Бажаев.

Заслуги перед Отечеством у него есть. Так, он построил в Палестине мульти-модально-культурный центр на улице Владимира Владимировича Путина. Имя улице дал не сам Муса Бажаев (а мог бы и, главное, хотел), а глава Палестины Махмуд Аббас немного опередил его.

Интересно, что за последние 25 лет Муса Бажаев стал единственным чеченцем, который получил орден за невоенные заслуги: этим и интересен.

Рядом стоял человек-оркестр, не ищущий пресной земной славы Сергей Ролдугин, который сегодня должен был пройти казнь публичностью (ведь это какая казнь для него),— и был готов к этому.

Впрочем, стоило подойти к нему — и его окружили, конечно, и другие журналисты, стосковавшиеся по нему с той секунды, когда стало известно об этих его офшорах. Но сначала он рассказал про концерт симфонического оркестра под управлением Валерия Гергиева в Пальмире.

— Мы вышли на сцену,— рассказал он,— на которой недавно убивали людей… И мы видели это место, где только что прощались с жизнью ни в чем не повинные люди… И конечно, охватывал трепет, потому что это же не просто так… Это особое, сакральное место… Поэтому и программа была выбрана такая, чтобы нельзя было заняться только траурным аспектом…

Сергей Ролдугин волновался. Но, похоже, не из-за того, что ему сейчас приходилось наконец иметь дело с журналистами. Нет, он, кажется, вдруг забыл об этом — потому что так отчетливо вспомнил про Пальмиру.

— Наоборот, надо было исполнить что-то жизнеутверждающее! — продолжил он.— Почему Гергиев выбрал такую оптимистичную симфонию? Потому что именно в это время должны рождаться идеи и вера в светлое будущее, в победу, и мы как раз помогали поверить…

Сергей Ролдугин не отдавал себе, я думаю, отчета в том, что в основном собравшиеся вокруг него люди слушают сейчас про Пальмиру и его переживания в ней из вежливости, дожидаясь, пока закончится лирика и начнутся офшоры, а он хотел высказаться, так как до сих пор молчал об этом — потому что вынужден был молчать и обо всем остальном, а оно идет в пакете... И теперь он простодушно делился тем, из чего для него состояла его настоящая жизнь, ну и ладно, слушателей у него и не должно было быть много. Да в конце концов, и одного было достаточно…

— С точки зрения жары было 54 градуса,— говорил он, и капельки пота выступали у него на лбу.— Это подвиг был для музыкантов! 54 градуса — и они сидели! У меня на репетиции спустили колки, и Валерий Абисалович расстроился: «Как будем играть — прямая трансляция?!» В тень надо занести инструмент, чтобы они опять не спустили… Но так и не доиграл до конца… Это было незаметно… Я там кое-что по-другому сыграл… В амфитеатре сидели непрофессионалы, наши военные, интеллигентнейшие ребята, низкий им поклон, обеспечили комфортное состояние мероприятия, так что мы не заметили никакой опасности, а ведь потом все-таки попали под обстрел, и погиб человек…

Тут я хотел было расспросить, как такое могло случиться и почему об этом до сих пор ничего не было известно, и спросил же, хоть и потом, и он даже сказал, что этот человек погиб, когда конвой уже уходил из Пальмиры… Накрыло последний бэтээр… Но сейчас он хотел о другом:

— И никто не вспоминал, что страшно, что могут выстрелить, все были охвачены порывом, и я не хочу сказать — идейным… А таким порывом, каким охвачен артист, когда он выходит на сцену, если даже играет в мирной деревне или в соборе, а не в Пальмире. И я тоже, когда выхожу на сцену, просто выкладываюсь по полной, и все мы выкладывались по полной…

Он снова говорил «спасибо» военным, на этот раз за то, что те выдали им каски и амуницию, а ехать-то было шесть часов от аэродрома до Пальмиры…

— И когда подъезжали, автобус вдруг подпрыгнул, я спрашиваю, а что это такое, а мне говорят: «Да это гаубицы…» Я говорю: «В ста метрах?..» Мне отвечают: «Да это исходящие!..» То есть бывают еще и входящие тоже, вы понимаете?! Оказывается, это было опасно, но военные создали такие условия, что мы не замечали, что это опасно!..

Мне в какой-то момент захотелось остановить его, потому что я видел, что сам он остановиться не может, а ведь наговорит сейчас такого, о чем потом обязательно будет жалеть, да и ведь уже наговорил… В этом человеке, демонизированном другими людьми или, вернее, журналистами за несколько месяцев настолько, что каждое его слово должно было вызывать шок и трепет, особенно у посвященных, а посвященными сейчас тут были все вокруг него…— а в нем на самом деле содержалась простота, за которой скрывалась опять простота, еще больше простоты… И больше там ничего не было. Вот не было, и все.

— И как мне говорили, часа за три до концерта туда,— он махнул рукой, указывая примерное направление,— послали такое количество исходящего, что оттуда уже ничего не прилетало…

Тут его, конечно, все-таки спросили про офшоры. Насчет того, как получилось, что у него там оказались такие деньги. Мне кажется, он репетировал ответ:

— Слушайте, когда у вас болит зуб, вы идете к специалисту. Когда мне нужны были деньги, я пошел к специалистам… И я не могу квалифицированно ответить, как, и что, и чего… Да, я в курсе, но комментарии давать не могу: меня на втором же слове собьют!.. Если вы меня спросите про Чайковского, тут я вас собью…

Но про Чайковского с ним здесь никто говорить не хотел. А с другой стороны, вроде и ответил…

—Я благодарен специалистам высочайшего класса, что они мне помогли. У меня доходы — это в Дом музыки… Вы не представляете, у меня проекты идут по всему миру, и у государства на это не хватит денег...

Он все-таки справлялся.

— У моих учеников,— рассказывал Сергей Ролдугин,— начинают спрашивать возле дома, как у меня, и что, и где… А я знаю только, что там все в порядке…

Тут он вдруг признался:

— Более того, у меня сейчас есть еще один план! Это будет в развитие этого момента!.. Новый, очень грандиозный проект. Он во многом ответит на вопросы, которые задают сию минуту…

И вот про это уже больше ничего не сказал, и кажется, был горд собою из-за этого… Впрочем, мне в общих чертах известно, о чем идет речь: о создании фонда, который на профессиональной, так сказать, основе будет покупать для России сокровища мировой музыкальной культуры. И уже никакой самодеятельности… Тем более художественной…

Тут его спросили и про Владимира Путина.

— Я вам хочу по секрету даже сказать… По секрету!..— воскликнул он.

Все десять человек с диктофонами в руках с готовностью кивнули. По тому, как судорожно у одного двигался кадык, я понял: никак не может сглотнуть слюну…

— Я вот такую деталь знаю. Охрана Обамы не решается оставить Обаму один на один с Путиным разговаривать! Это очень сильный показатель!.. Он может взять ответственность на себя… Он может сказать: «Я так решил!..» Вы можете сказать: «Это же диктаторские замашки!..» Но посудите сами: а бывает по-другому? Ведь по-другому не бывает…

— Без диктаторских замашек?

— Нет, без того, что кто-то должен взять на себя ответственность! Назови его диктатором, или лидером, или генеральным секретарем — он должен взять на себя ответственность! И он берет! В отличие от госпожи Меркель, от господина Обамы, которые всегда будут скрывать даже договоренности…

Сергей Ролдугин вдруг обнаружил знание совершенно свежих реалий.

И тут он признался, что знает, кто победит на президентских выборах в США.

Он раздумал было продолжать, но стоило его приободрить, и он продолжил:

— Вот вы проверите потом! Победит Трамп.

Дальнейшие расспросы привели к тому, что это сказал ему человек с Востока…

— Один очень мудрый человек… Я ему верю…

Без сомнения, Сергей Ролдугин мог рассказать еще много интересного, хотел он этого или нет.

Но мне нужно было подойти еще к родителям полицейского Магомеда Нурбагандова, они получали сегодня в Кремле для сына звезду Героя России. Они уже говорили журналистам, о чем будут думать в ту минуту, когда примут ее из рук президента… И им удавалось сказать на эти необъяснимые вопросы что-то настолько доходчивое, что больше и вопросов-то не было. Когда лоб в лоб сталкиваешься с такой ясностью, сразу все понятно, и к тому же на сто шагов вперед…

Сейчас они сидели на диванчике и молчали друг с другом, все журналисты ушли. Я спросил Кумсият Абдурагимовну, когда она в последний раз была в Москве. Оказалось, в 1988 году. Она, врач-терапевт, приезжала на учебу. Она и сейчас работает завполиклиникой и каждый день практикует. Она рассказывала, что Москва совсем, вообще неузнаваема, и что жалко, что приехала только сейчас, и что если бы еще не по такому поводу…

— Тяжело вам сейчас? — спросил я ее.

— Очень тяжело,— сказала она и даже чуть-чуть, слабо так улыбнулась.— Это такой мальчик был…

Я так хорошо знал такую улыбку. Конечно, она была на успокоительных. По-другому она не смогла бы, наверное, сделать и шагу. А так — могла, и даже улыбнуться могла, и говорить, и про Москву рассказывать.

Но думала она только про сына, и про его двоюродного брата, который тоже там был и которого тоже убили.

— Отец,— сказал мне потом сотрудник МВД, который сопровождает их в Москве,— еще держится, а мать — нет, ей совсем плохо…

— Вы будете мстить? — спросил я отца.

Он промолчал. Я повторил. Он ничего не ответил. Мне казалось это странным: он сидел прямо, смотрел на меня и внимательно же слушал. Что же он не отвечал? Или это и был ответ?

— Вы его еще раз спросите,— посоветовал сотрудник МВД.— Он не слышит вас сейчас, по-моему…

И он положил руку на плечо Нурбаганду Нурбагандову. Тот вздрогнул и растерянно посмотрел на нас:

— Ох, извините!.. Задумался…

Я снова спросил, хотя вопрос звучал уже как-то нелепо.

— Некому мстить,— сказал отец.— Их убили уже. Отомстили.

— Их уничтожили,— подтвердила и мать.

Слова «убили» ей было мало.

— Государство принимает меры,— пожал он плечами.— Троих уже нет. Двое сидят. Это уже не мое дело.

Сидящим он мстить уже не хотел.

Лучше было не спрашивать ни о чем больше этих людей. Им еще целый день и все завтрашнее утро предстояло отвечать на вопросы журналистов. Улетали они только днем. В нескольких метрах от нас стоял лидер ЛДПР Владимир Жириновский. Странно, он только недавно здесь же получал, я помню, орден Александра Невского. И рассказывал мне, что на Думу пришла некоторая квота на ордена, досталось и ЛДПР, и фракция решала, в зависимости от вклада человека в дело партии, и орден Александра Невского достался ему, Владимиру Жириновскому, а как вы хотели.

— Сегодня получаю орден «За заслуги перед Отечеством». II степени,— выделил Владимир Жириновский.— Четвертой есть, третьей есть… А этот орден с моим юбилеем связан. Указ был в апреле, обычно месяц-два идет очередь на награждение, а там выборы начались… Ну куда под выборы давать… Так что это под личный юбилей… Это с нашей победой на выборах никак не связано. Я мог не депутатом быть, а токарем — и все равно бы получил! Вот идет Ковальчук (Михаил Ковальчук, президент Курчатовского института.— А. К.), вот Вербицкая (Людмила Вербицкая, президент Российской академии образования.— А. К.)… Они все разными делами занимаются!.. А орден получаем один и тот же. А вот орден Александра Невского — да, по квоте на депутатский корпус…

Да, Владимир Жириновский хорошо понимал разницу между орденами и их истинную тяжесть…

Воспоминания о проведенной кампании все еще будоражили воображение Владимира Жириновского. Он говорил о том, что ему не давали нормально проводить встречи с избирателями, что в Рязани перед его приездом распустили в увольнительную весь полк ВДВ, с которым он договорился встречаться («Приехал — а полка нет!..»)… И что на телевидении если давали время, то всем: если ему, то и Зюганову…

— Зюганова даже лучше показывали,— традиционно пожаловался он.— Меня, скажем, в пять вечера, а его — в полдевятого!.. И чуть подольше…

— А наоборот не было,— догадался я.

— Не было! — возмутился он.— Все время у него получше! Потому что он все время шантажирует власть… Я лю-ю-ю-де-е-й выведу-у-у!.. Я то, я это…

Тут позвали уже наверх, в Екатерининский зал, и очень быстро вошел президент: ему сегодня предстояли четыре только публичных мероприятия.

— Бывает так,— сказал он,— что судьба отмеряет человеку лишь несколько минут, мгновений, чтобы совершить настоящий поступок, сделать свой выбор: или струсить, или шагнуть в бессмертие.

Он говорил, конечно, о лейтенанте Магомеде Нурбагандове.

— Наш жизненный путь заканчивается рано или поздно… Всегда, и это…— он помедлил.— Как говорится, не обсуждается.

«Не обсуждается» — это прозвучало очень по-военному.

— Вопрос в другом,— продолжил он.— Вопрос в том, как мы жили или, как в данном случае, как ушли из жизни.

Мама лейтенанта наконец расплакалась (и слава богу), мне об этом потом говорил один из сидевших рядом с нею.

— Уверяю вас: если бы нашему сыну давалась вторая жизнь, он поступил бы так же,— сказал президенту Нурбаганд Нурбагандов.

Судя по видео, которое потом нашли у боевиков, он и правда так сказал бы столько раз, сколько у него было бы жизней.

Почти все, кто получал награды, считали своим долгом что-нибудь сказать. Режиссер Станислав Говорухин, получая орден «За заслуги перед Отечеством» первой, между прочим, степени, сказал, что «кто-то, наверное, усмехнется: “Когда же ты успеешь доказать, что оправдываешь этот, как ты говоришь, аванс”»…

— А вот у Ивана Сергеевича Тургенева есть такие стихи в прозе «Мы еще повоюем…». Стайка воробьев, над которыми кружит ястреб, выскакивает на дорогу и клюет зернышки. Особенно бойко выступает один воробушек такой дерзкий, громко чирикает, как будто и сам черт ему не брат… Посмотрел я на это, пишет Иван Сергеевич, рассмеялся, встряхнулся, и все грустные мысли — вон из головы. И пускай кружит надо мной мой ястреб… Мы еще повоюем, черт возьми!..

Пока что все разговоры в этом зале были, как ни странно в такой день, о жизни и смерти. И о смерти гораздо больше, чем о жизни.

Ну и вдруг натворил дел Владимир Жириновский.

— Орден,— рассказал он,— называется «За заслуги перед Отечеством». У нас было три Отечества. Российская Империя, Советский Союз и нынешняя демократическая Россия. И мы иногда размышляем, какая идеология, какие скрепы…

Он цитировал, но на Владимира Путина даже не глядел. И предстояло понять, куда он клонит.

— Но в XIX веке размышлений не было,— произнес он.— И у Российской Империи был самый лучший государственный гимн. Буквально четыре строчки…

И он вдруг поднял глаза в невыносимую бело-голубизну Екатерининского дворца и прокричал туда:

— Боже! Царя храни!

Сильный, державный!

Царствуй на славу нам!

Царствуй на страх врагам!

Царь православный!

Боже, царя храни!

Последние две строчки он буквально простонал, воздев руки кверху.

Если в этот день в Москве на каких-нибудь других подмостках играл бы какой-нибудь другой актер, он должен был бы встать на колени при имени «Владимир Жириновский»: от любого актера лидера ЛДПР сейчас отделяла пропасть. Слишком уж велик он был сейчас.

Только бы продержаться ему до конца, думал я… Только бы не дать петуха… Ведь уже и Владимир Путин усмехнулся, и в зале те, кому надо, засмеялись тому, что поняли, да нет — осознали… Держаться! Идти прямо, не останавливаться!

И тут он, идя мимо цар… да нет, нет, президента, вдруг скосил на него глаза так, что я даже испугался, как бы так у него и не осталось, я слышал, что так бывает и потом не поправить…

И утвердившись в его усмешке, Владимир Жириновский пошел дальше, только что не насвистывая. Все получилось.

— Что можно ждать от 81-летнего старичка? — спросил себя митрополит Крутицкий и Коломенский Ювеналий.— В светском мире мы знаем, как относятся к пожилым людям. А в церкви — как вино: чем выдержанней, тем крепче. И всю свою духовную крепость я посвящу и дальше служению святой церкви и любимой родине.

Крепость 81-летнего старичка сомнений не вызывала. Хотя забродить, конечно, можно в любой момент…

Тут начали вручать орден «За заслуги перед Отечеством» IV степени, и к микрофону вышел Юрий Лужков. В протокольной справке после фамилии каждого лауреата стояло «президент открытого акционерного общества», «токарь-карусельщик»… А после Юрия Лужкова стояло «г. Москва». И то верно. Хоть, слава богу, и неактуально.

Странно, голос Юрия Лужкова дрожал — надеюсь, не предательски.

— Я обращаюсь к вам,— сказал он Владимиру Путину,— с таким, менее официальным обращением (не так, видимо, как Владимир Путин к нему.— А. К.), потому что я вижу в вас человека, для которого понятия «честь», «достоинство», «совесть» очень и очень близки.

И он сейчас ничего, конечно, не хотел сказать про Дмитрия Медведева, при котором был уволен «за утрату доверия».

— И эта награда, которую вы мне сегодня вручили, для меня имеет очень большое значение, потому что это еще и определенный символ возвращения из того безвременья, в которое я был погружен несколько лет назад (а скорее всего, именно его она и означает.— А. К.). Владимир Владимирович, в эти дни я отмечаю восьмидесятилетие. Это непонятная для меня дата. Я не стал пенсионером. Я продолжаю работать. Продолжаю работать, и я занялся сельским хозяйством. Выращиваю гречку и обеспечиваю краснознаменный Балтийский флот…— Юрий Лужков помедлил.— Гречкой.

Тут уж, похоже, не только его самого пробило на слезу.

— Владимир Владимирович, за эти годы я, кроме конкретной работы, пытался познать проблематику, тяжелую, сложную проблематику, которая сложилась в нашем сельском хозяйстве. И кое-какие выводы я мог бы изложить вам, ибо развитие сельского хозяйства может нам дать отказ от зависимости от нефти и газа. Оно возвращает нам нашу идентичность и самобытность, которая рождается в недрах нашего народа, около нашей земли…

Глубоко копнул Юрий Лужков… эту землю…

— Я думаю,— закончил он,— для всех нас, хоть я городской житель, москвич… Пришла пора подумать и решить все те вопросы, которые я готов вам доложить по развитию сельского хозяйства.

Лично я, конечно, сразу засомневался: да надо ли?.. Ведь так, кажется, все хорошо сейчас идет с сельским хозяйством-то… Зачем же Юрию Лужкову докладывать о нем президенту? Юрий Лужков и сам сейчас, боюсь, не подозревал, какая вдруг опасность нависла, казалось бы, на ровном месте над сельским хозяйством большой страны… И вся надежда теперь была только, как обычно, на Владимира Путина. Не надо бы встречаться-то, а?..

Космонавт-испытатель Максим Сураев рассказал, получая орден «За заслуги перед Отечеством» IV степени, что он провел в космосе 335 суток за два полета, а ведь это почти год жизни. Ему понадобилось пять тысяч раз облететь планету, чтобы в конце концов убедиться, что «самая красивая, самая большая, самая великая страна — это Россия».

— Да,— добавил Максим Сураев,— нашим соседям, якобы друзьям, иногда не очень выгодно, когда Россия такая мощная и великая. И спасибо вам за тот курс, который вы ведете. И выборы показали, что народ поддерживает вас!

Да, такое и в самом деле можно разглядеть только из космоса.

А гендиректор корпорации «МиГ» Сергей Коротков, получая орден Александра Невского, сформулировал еще проще:

— Та, работа, которую вы проводите, позволяет нам вмешиваться в международное расписание!

И добавил, что «сегодня в любой точке земного шара можно сказать, и это будет гордо: “Я — российский инженер!”».

Я представил себе, что вот так встанет человек хотя бы в парижском кафе «Две мельницы» и громко скажет: «Я — российский инженер!..» Ну, на первый раз, конечно, пропустят мимо ушей: с кем не бывает… А на второй, конечно, уже и за телефоны схватятся: надо же человеку помочь успокоиться…

А вот худрук академического Театра балета Бориса Эйфмана, получая орден Почета, изысканно поблагодарил президента за «абсолютно личную творческую свободу».

И его, и нашу, и, видимо, вашу.

Юрий Малышев, президент музея имени В. И. Вернадского, занимавший посты в угольной промышленности страны, в том числе и той самой, рассказал недрогнувшим, между прочим, голосом:

— Помню, вы шли с Дмитрием Анатольевичем (Медведевым, председателем правительства.— “Ъ”) по Красной площади, и Дмитрий Хворостовский пел: «Вот солдаты идут…» И я думал, какая же тяжелая ноша на вас, солдатах…

И Юрий Малышев дал понять, что готов разделить ее с двумя этими солдатами…

Более всех был краток гендиректор Эрмитажа Михаил Пиотровский, получивший орден Дружбы:

— Господин верховный главнокомандующий! (Эх, да он же товарищ…— А. К.) Спасибо, что опять отстояли победу.

В таких случаях надо, конечно, и свое звание указывать.

На этом церемония, в общем, и закончилась. Владимиру Путину осталось только выпить с лауреатами шампанского. Он чокался с ними, и я видел, как из-за других спин бочком-бочком протискивается поближе к президенту Юрий Лужков. И ведь протиснулся! И снова негромко и старательно стал рассказывать, как преобразит нынешнее состояние сельского хозяйства страны его личное знание. Президент рассеянно кивнул, а Юрий Лужков вдруг отчего-то страшно подмигнул ему.

Снова стало нехорошо.

Андрей Колесников

Картина дня

Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...