Подробно

Фото: Георгий Кардава

«Не скажу, что благотворительность чище и честнее, чем бизнес»

Основатель фонда «Шередарь» Михаил Бондарев о значимости реабилитационного периода, разнице между «здесь» и «там» и детской психологии

“Ъ-Lifestyle” совместно с компанией Clinique представляет проект #differencemaker (#ЭтоМеняетВсе), посвященный людям, которые меняют мир вокруг себя каждый день. Новая инициатива Clinique позволит сформировать благотворительную платформу и объединить международные фонды, поддерживающие развитие систем образования и здравоохранения. В течение нескольких месяцев известные бизнесмены, актеры, художники и врачи, занимающиеся социально значимой деятельностью, будут говорить о том, как можно сделать жизнь на планете лучше. Продолжает проект интервью с основателем благотворительного фонда «Шередарь» Михаилом Бондаревым, построившим первый детский оздоровительно-реабилитационный центр в стране.


С основателем благотворительного фонда «Шередарь» Михаилом Бондаревым, в 2012 году построившим на реке Шередарь детский оздоровительно-реабилитационный центр, мы встречаемся в одном из московских отелей. Здесь ждут детей, возвращающихся с программ фонда. Сотрудники и родители собираются в конференц-зале, и, пока мы фотографируем Бондарева на улице, к нему подходит группа из нескольких мам. После пары минут разговора с ними он выглядит смущенным: «Никогда не привыкну к этим благодарностям».

— С чего начинался фонд «Шередарь»?

— Я начну не сухо, не с фактов, а с истории: вот сейчас сюда приедут дети, они возвращаются из «Шередаря», с программы, которая закончилась накануне. И вчера, когда я оказался на территории центра, я увидел радугу — прямо над залом, в котором проходит концерт. И я даже сфотографировал ее на телефон, такой она была красивой. А несколько лет назад, таким же сентябрьским вечером, я сфотографировал в Москве другую радугу. И в ту же ночь мне написали, что ушла из жизни Галя Чаликова — главный мотор, который стоял у истоков фонда «Подари жизнь». И тогда, и сейчас я выложил эти снимки в интернет, и одну из публикаций в память о Гале журналисты назвали «Она ушла по радуге». Я это все вот к чему рассказываю: иногда, когда ты делаешь правильное дело, небо посылает тебе знак — он может быть разным, и важно его заметить. Не скажу, что я очень религиозный человек, но это мое убеждение, что, когда ты находишься на правильном пути, такие знаки обязательно тебе сопутствуют. С Галей мы познакомились вот как: я тайно передавал деньги в Российскую детскую клиническую больницу, потому что не считаю, что нужно кричать всем о том, что ты помогаешь. Я делал это через свою сотрудницу, а потом, когда она уехала, оказалось, что эти деньги она передавала как раз Гале Чаликовой — так мы с ней познакомились, а потом очень быстро подружились. Тогда я не знал, как заниматься благотворительностью, но помогать мне нравилось, поэтому я регулярно отправлял деньги детям в Российскую детскую клиническую больницу. И потом, когда Галя основывала фонд «Подари жизнь», она попросила меня — именно попросила, и я согласился на эту роль — войти в управление фондом. Она же много раз была на реке Шередарь и последний свой отпуск провела как раз там. Именно Галя подтолкнула меня к созданию полноценного детского реабилитационного центра, потому что тогда ничего подобного в России не было.

— Давайте как раз поговорим про разницу между Россией и миром в вопросе детской реабилитации, она есть?

— Я хочу сразу оговориться, что я не первый в стране, до меня уже занимались детской реабилитацией после онкозаболеваний, но я первый в том смысле, что фактически на мои деньги построен специализированный центр, который предназначен для детской реабилитации. Я убежден в том, что качество наших программ находится на уровне лучших европейских. Мы ведь постоянно отправляем сотрудников и волонтеров в Европу и Америку для того, чтобы они могли наблюдать за ходом таких программ в передовых центрах. И они учатся, сравнивают. Некоторые родители, бывавшие в европейских центрах, говорят, что у нас во многом лучше. Однако лет семь назад Россия отставала, потому что таких центров попросту не было. Мы еще в 2012 году стали проводить конференцию по детской реабилитации, и к нам со всей страны и из других стран съезжались специалисты. Я не хочу сказать, что ситуация в обществе стала меняться благодаря нам — просто мы оказались в нужном месте и в нужное время, — но изменения происходят, они назрели, люди стали понимать, что реабилитация необходима не меньше, чем само лечение. С другой стороны, нужно продолжать постоянно об этом говорить. Ведь не только врачи, но прежде всего родители, а также учителя должны знать о существовании реабилитационных программ. Если говорить о нашем фонде, то все, что мы делаем, для детей абсолютно бесплатно, к нам нужно только обратиться. Часто наш центр простаивает, в то время как десятки тысяч детей нуждаются в реабилитации и не получают ее в должной мере.

— А общество понимает эту важность реабилитации?

— Это то, чему всем нам нужно учиться. Очень важно понимать, что ребенок, переживший болезнь, совсем не такой, как те дети, которые, к примеру, учились с ним в одном классе. Врачи диктуют ему, что и как нужно делать, изолируют от общества — он больше не может встречаться со сверстниками — и причиняют ему физическую боль. Он понимает, что может умереть. Это жуткий стресс. Это… я бы не стал даже называть это травмой. Это очень существенные, но обратимые изменения в физиологии, в психологии человека, он другой, он не может сразу вернуться в строй, быть таким же, каким он был до болезни. И нужно обязательно ему помочь. Причем эта помощь и, что важно, понимание должны исходить не только от врачей, реабилитационных центров и родителей, но от школы, друзей, знакомых и даже соседей. Общество у нас еще не готово, не знает этого, и, конечно, людям надо объяснять.

— Вопрос, который всегда напрямую связан с благотворительностью, — это вопрос поиска финансирования. От основателей многих фондов можно услышать, что охотнее всего люди передают деньги больным детям. То есть, к примеру, фондам, занимающимся взрослыми, собирать средства значительно сложнее. То же касается и первичных нужд в сравнении с реабилитацией. Получается, что на лечение конкретного ребенка деньги собрать проще, чем на реабилитацию в целом. Вы можете с этим согласиться?

— Деньги нужны всем фондам, это правда. Все так. С другой стороны, если бы денег всем хватало, как бы мы могли себя проявить в этом обществе, как бы мы могли самореализоваться? Наш фонд, впрочем, счастливое исключение из правила. Существенное отличие «Шередаря» от других в том, что обычно 10–20% от сборов фонд вынужден тратить на бухгалтерию, на управление, на офис. То есть он соберет миллион, а до детей доходит 800 тысяч. Наш фонд соберет миллион, а до детей дойдет несколько миллионов, потому что есть дополнительные источники существования. Например, принадлежащая мне школа иностранных языков ВКС-IH, вся прибыль от деятельности которой идет на детскую реабилитацию. Я вообще не понимаю тех людей, которые тратят деньги на роскошь. Это от ограниченности, по-моему, или от несчастья. Несчастья не иметь какого-то увлечения, которое приносит тебе радость. Ну вот купил ты яхту, потом за нее твои наследники будут драться, зачем тебе это надо сейчас, при жизни? Мы все еще находимся в зачаточной стадии, у нас еще нет этой культуры, которая есть в Европе. Ведь много десятилетий подряд обо всем заботилось государство и речи о самостоятельной благотворительной помощи не было. Но я думаю, что это все у нас вырастет, потому что благотворительность — это не только возможность быть полезным обществу, это еще и новые знакомства, которые многому учат. Это должно быть интересно всем, взять, к примеру, предпринимателей. Все бизнесмены растут до определенного уровня, а потом им что остается? Только умножать то, что достигнуто. Качественного скачка нет. Я сталкивался с тем же, пока не стал заниматься благотворительностью. А когда построил центр, открылась совершенно другая картина мира. Я сейчас и на бизнес по-другому смотрю, и с людьми иначе общаюсь. Понятно, что деньги есть не у всех, не все могут жертвовать миллионы, но вот возможность приехать волонтером, захотеть научиться и уделить детям свое время, уверен, есть у многих.

— Если говорить о людях, о команде, как она складывалась? Ведь, помимо врачей, профессионалов, есть еще и волонтеры…

— Да! Люди — это самое интересное, что есть в мире. И надо сказать, что, когда я ушел в благотворительность, у меня была иллюзия, что этим занимаются совершенно особенные, чудесные и добрые люди, не от мира сего, почти святые. Потом когда я разобрался, то понял, что люди всюду одинаковые. И если сравнивать благотворительность и бизнес, я не скажу, что благотворительность чище и честнее, чем бизнес. Бизнес более открыт, более честен в силу своих целей. Он говорит прямо: моя задача — заработать деньги, а благотворители чего только не говорят. Но все равно, как ни крути, люди — совершенно отдельная тема. Вот если говорить про волонтеров: это люди, которые решили посвятить две недели своей жизни, своего отпуска на то, чтобы помочь детям, провести с ними время. И они уезжают из центра совершенно другими, многое в себе обнаруживают. Что касается команды, она сама подобралась. Вот я вам про радугу рассказывал, когда ты что-то хорошее делаешь, Вселенная или Бог — тут уж кто во что верит — тебе помогает. И люди как-то сами приходят. Я не профессор, не врач, не психолог, я просто организатор. Моя цель — собрать вокруг себя людей и показать, куда мы идем. То есть у меня, в принципе, две задачи: сказать, куда мы двигаемся, подобрать ключевых людей и с ними работать. И мы постоянно ищем новых людей, новых сотрудников, потому что фонд расширяется. И здесь нужно понимать, что «Шередарь», как и любой другой фонд, — это, с одной стороны, врачи и психологи, а с другой — талантливые управленцы, менеджеры. Я хочу привить две очень важные вещи: прозрачность, которая подразумевает честность, и чистые интересы, то есть интересы детей страны. Всегда в таких фондах есть противоречие между финансовой составляющей и нравственной. И если ты уходишь в нравственную составляющую, у тебя могут пострадать финансы. Если ты уходишь в финансовую составляющую, то происходит наоборот. Я знаю массу примеров и наших, и заграничных фондов, когда, концентрируясь на деньгах, люди теряют человечность. То есть когда фонд начинает просто работать как машина по привлечению средств и направлению их родителям, то теряется доброта. Получается бизнес. В принципе, любой фонд — прежде всего бизнес, если говорить с точки зрения коммерсанта, а я предприниматель, это те же самые законы. Так вот, очень важно, чтобы, несмотря на всю финансовую составляющую, в людях была доброта и чтобы они видели в каждом человеке, в каждом ребенке, в каждом родителе и волонтере прежде всего людей и относились отзывчиво. Чтобы они отвечали на все письма, чтобы отвечали на все звонки по-человечески, ни от кого не отмахивались, вот это очень важно.

— А помогает ли в этом общение с детьми?

— Обычно я с детьми не встречаюсь, это и хорошо, и плохо. Я разговариваю с сотрудниками, с волонтерами, а детей вижу только на расстоянии. Не приду же я к ним со словами «а я вот тот добрый дядя, который все построил». Это лишнее. Им не нужно это знать, они приехали, чтобы получить радость и пообщаться с волонтерами. А вообще эти дети, в прямом смысле, без всякой патетики, смотревшие в лицо смерти, — особенные люди, у них очень многому можно научиться.

 

____________________________________________________________________

Анастасия Каменская


Комментарии

Все материалы

Рекомендуем

Наглядно

Приложения

обсуждение

Профиль пользователя