Русский, черный русский

История, которую рассказывает «Черный русский», хорошо знакома каждому еще со школьных времен, а если даже нет — никто и никогда вам в этом не признается. Ведь это «наше все» Александр Сергеевич Пушкин и его неоконченный роман «Дубровский». Он в версии драматурга Константина Федорова и режиссера Максима Диденко становится трехмерным, предлагая узнать три версии событий: Маши, Троекурова и, разумеется, самого Дубровского. Чтобы собрать сюжет воедино, придется наведаться в особняк Спиридонова, превратившийся на время в дом Троекурова, трижды. В этом доме есть свои правила, которые советуют не нарушать. Например, не забывать про то, что выданную в начале действа маску снимать нельзя, иначе вы можете прогневать его обитателей или (при более прозаичном развитии событий) попросту потерять из виду тех, кто следит за той же сюжетной линией.

Авторами идеи и креативными продюсерами проекта стали Дарья Золотухина и Елена Новикова, занимавшиеся продюсированием «Мастерской Дмитрия Брусникина» и при этих обстоятельствах познакомившиеся. Они давно собирались создать в Москве иммерсивный спектакль, однако изначально планировали купить франшизу и привезти одну из зарубежных постановок, раздумывая даже о небезызвестном Sleep No More, соединяющем шекспировского «Макбета» с фильмами в духе Хичкока. Решив разработать собственный спектакль, продюсеры пригласили к сотрудничеству Максима Диденко, признанного и критиками, и зрителями мастера «физического» театра. «Даша и Лена рассказали мне о проекте и, подумав, что я занят, попросили предложить кого-то из режиссеров. Мне же самому сразу стало интересно, и я тут же согласился, не понимая, впрочем, масштаба, который предстоит освоить, — вспоминает Диденко. — Они предложили другой, американский текст, но у меня есть такое правило, что в России я занимаюсь только русскими текстами. Мне кажется, что, если даже ты делаешь "физический театр", создаешь какой-то образный мир, способ мышления сильно связан с языком, поэтому хочется заниматься русскими текстами, не переводными. Так, я думаю, правильнее. Вместе с драматургом Константином Федоровым мы занялись поиском подходящих произведений из русской классики и остановились на "Дубровском"».

Иммерсивный спектакль создает эффект полного погружения зрителя в сюжет постановки, иначе его называют эффектом присутствия. Это значит, что в любой момент участник действа может начать прямое взаимодействие с вами — и уж каким оно будет (вас могут отвести за руку в другую комнату и оставить там, могут обнять, а могут просто долго смотреть глаза в глаза), решать не вам. Вы либо принимаете правила игры, еще когда покупаете билеты, либо оставляете эти впечатления другим. Иммерсивная постановка вряд ли окажется одинаковой для нескольких пришедших на нее человек. Она, как мозаика, складывается из разных сюжетов: здесь нет правильного и неправильного развития событий: повернуть можно и направо, и налево, но нести ответственность за развитие сюжета предстоит уже вам.

В «Черном русском» три основных линии, рассказывающих историю Дубровского с точки зрения Троекурова, Маши и самого Дубровского. Иногда сюжеты пересекаются, и тогда все — и артисты, и зрители — собираются в одном пространстве. «Изначально нам не казалось, что интерактивность станет какой-то большой сложностью, но у актеров постоянно появляются вопросы: что делать, как взаимодействовать. Опыт американских коллег здесь может быть полезен, поэтому мы хотим устраивать обмен этим опытом, привозить в Москву главных героев американской школы. Нам хочется развивать иммерсивный театр в России, ведь это действительно школа, которая требует определенной методологии, опыта и практики», — говорит креативный продюсер проекта Дарья Золотухина, чьи слова тут же подтверждает и Елена Новикова, вспоминая о том, что работы Максима Диденко давно намекали: заниматься иммерсивной постановкой должен именно он.

Сам Диденко считает, что иммерсивный театр в России был всегда, однако оставался явлением скорее внутренним, чем общедоступным и общеизвестным: «Он никогда не был достаточно известен, потому что русский репертуарный театр как глобальный институт с этим ничего не делал. Сейчас иммерсивность приходит в официальную театральную жизнь, и это здорово, потому что современный театр без нее представить сложно. Театральные машины в Европе и у нас устроены очень по-разному. Там проект может жить несколько месяцев, потом закрыться, а на его месте начнется что-то новое. У нас все совсем иначе. Дело ведь еще и в том, что иммерсивный спектакль невозможно быстро смонтировать и размонтировать. Русский театр к такой логистике в силу не всегда готов. Здесь нужна совершенно другая система театрального устройства. В Европе есть огромное количество грантов для независимых театральных компаний, у нас такого, к сожалению, пока нет. Независимый сектор в театре не развит. Есть, разумеется, какие-то очаги, но массово это происходить не может, потому что мы существуем в другом культурном поле и в ином экономическом укладе. Нужно быть либо психом, либо богачом, а лучше и богачом, и психом сразу, чтобы решиться делать иммерсивную постановку независимо от всех. И как хорошо, что такие есть».