Коротко

Новости

Подробно

7

Жестокость

История русского кино в 50 фильмах

Журнал "Коммерсантъ Weekend" от , стр. 15

Режиссер Владимир Скуйбин 1959 год Историко-революционный нуар

"Я скоро умру,— сказал Скуйбин и с азартом залепил снежком в заснеженную березу" (Борис Андреев)

"Красивый, щегольски одетый человек неподвижно сидел на стуле в парке у входа в Болшевский Дом творчества и пристально смотрел на падающий снег. На деревья, покрывающиеся снежным покровом. На воробья, расклевывающего замерзшую почку. На зимнее небо. <...> Володя сидел на воздухе часами, при любом морозе. Его заметала метель. А он не мог стряхнуть с себя нарастающий сугроб" (Владимир Файнберг)

"Никто в мире и ничем не мог облегчить состояние Скуйбина" (Михаил Ромм)

Владимир Скуйбин — самая трагическая фигура советского послевоенного кино, прототип облученного физика Гусева из "Девяти дней одного года" Ромма. На его похоронах друзья вспомнили строчки экранизированной им повести Павла Нилина. "Венька Малышев лежал в гробу, чуть повернув голову, чтобы скрыть то место, в которое вошла пуля. Он лежал, как живой, крепко сжав губы, как делал всегда, обдумывая что-нибудь. Венька любил говорить, что мы отвечаем за все, что было при нас. Нет, неверно, мы должны отвечать и за то, что будет после нас, если мы хотим быть настоящими коммунистами". Но чаще Скуйбина справедливо сравнивали с Николаем Островским.

34-летний щеголь, интеллектуал, знаток искусства и художник (чуть ли не абстракционист) умер 15 ноября 1963 года от редчайшей болезни — атрофии мышц. В относительном здравии он снял лишь дебютный фильм по Аркадию Гайдару "На графских развалинах" (1957). История же съемок великой трилогии — "Жестокость" (1959), "Чудотворная" (1960), "Суд" (1962) — история мужественного умирания. На съемках "Суда", фильма о беззащитности "маленького человека" в жерновах правосудия, он был не просто полностью обездвижен, даже его речь могли разобрать уже только жена Нина и соавтор Аида Манасарова. Перед смертью он думал об экранизации "Одного дня Ивана Денисовича".

Как раз в этом ничего радикального не было: Солженицын тогда был в фаворе, в декабре 1963-го его выдвинут на Ленинскую премию. Но Скуйбин — действительно самая радикальная фигура эпохи: бескомпромиссность "Жестокости" вызывала оторопь и в 1959-м, и в 1970-х, когда "гимн первым комсомольцам" показывали по телевидению, вызывает и поныне.

Майя Туровская писала: "Как же так? Застрелился Венька Малышев, комсомолец и старший помощник начальника угрозыска по секретно-оперативной части. Застрелился глупо, в нэпманском ресторанчике, под чужое похмельное веселье, застрелился "от любви", как шептались обыватели заштатного сибирского городка".

На то они и обыватели, чтобы шептаться,— хотя и любовь по советским меркам немыслимая: Венька (трагически прекрасный Георгий Юматов) страдает из-за перенесенной им "дурной болезни". Но застрелится он не "от любви".

"Вы лучше выдайте мне другие глаза, чтобы я мог смотреть и не стыдиться",— отвечает он начальнику УГРО Ефрему Ефремовичу (Николай Крючков), сулящему ему орден за захват "императора всея тайги" белобандита Воронцова, любителя топить учительниц в болоте.

Как же так?

Еще жив Ленин, еще только 1923 год, а в Дударях уже прорастает 1937-й, то самое "после нас", за которое в ответе Венька. Ефрем Ефремович — не изверг, а обаятельный, бестолково горящий на работе, пусть тщеславный и глуповатый ("Я сам, если можно так выразиться, был причастен искусству: я боролся в цирке"), мужик. Но сцена, в которой Ефрем "песочит" Веньку, недаром следует за сценой, где Воронцов тычет полюбовнице Кланьке сапогом в лицо: сымай!

Простота Ефрема хуже воровства. Выпало борцу руководить "карательным органом", вот он и карает. Венька — за сбережение народа, Ефрем и прочие "припадочные" — за показательные расправы.

Луч фонарика перебегает с одного из сваленных на подводу тел на другое. "Мы бы из него сделали мирового парня, ему шестнадцати лет не было!",— скорбит Венька о Зубке, атаманском адъютанте. Завалить пацана проще, чем дать "путевку в жизнь". Но главная боль Веньки — таежный охотник, "полный егорьевский кавалер", самый уважаемый соратниками бандит Лазарь Баукин (Борис Андреев).

Бесстрашный, матерый человечище смотрит на допрашивающих его "щенков" свысока. "Все там будем валяться, и вам не избежать" — как в воду глядит бандит. "Силком с народом ничего не сделать": не полюбил мужик Колчака — и комиссаров не полюбил. А вот надо же: ночные беседы с Венькой и его "либерализм" привели к тому, что Лазарь, да, сбежит из тюрьмы, но сбежит, чтобы взять Воронцова. По логике Ефрема, мужик сделал свое дело. Выстрел Веньки — не самоубийство, а тот же расстрел, что не минует Лазаря.

Это все про политическую радикальность фильма, но она — ничто без радикальности эстетической. На первый взгляд, беллетристика как беллетристика: негромкая, припорошенная снегом, неторопливая.

Но какая-то неправильная беллетристика. И неправильность эта — точнее, неканоничность,— прежде всего в выборе актеров. Николай Афанасьевич Крючков и Борис Федорович Андреев — иконы "времен культа личности", русские богатыри. И на тебе: "Ежов" уездного масштаба и монументальный белобандит — носитель народной правды. Только Скуйбин позволил разглядеть, насколько это великие актеры.

Наконец, к какому жанру приписать "Жестокость". К историко-революционному? Не смешно. К вестерну-истерну? По формальным признакам — да, конечно. Ведь вестерн это не о ковбоях и индейцах, а о территории, не ведающей границы между законом и беспределом. Но закон, победивший в "Жестокости",— совсем не тот, за который боролся герой: такого в вестерне быть не может.

Подсказку дает пустячная деталь: потолки. Давящие персонажей своды: в УГРО, в нэпманском шалмане, в бандитских избах. Своды — метафора силы, довлеющей в истории. Совсем как в нуаре. "Жестокость" — это "историко-революционный нуар". Ведь нуар, в отличие от вестерна, не про закон и беззаконие, а про честность и предательство, правду и ложь. В поединке которых победа на стороне не правого, а вооруженного до зубов соперника.


1959 год

Тенденция, обозначенная Михаилом Калатозовым ("Летят журавли", 1957), становится мейнстримом. У Великой Отечественной отныне человеческое лицо солдата, военнопленного, лейтенанта.
"Баллада о солдате" (Григорий Чухрай, СССР), "Судьба человека" (Сергей Бондарчук, СССР), "Майские звезды" (Станислав Ростоцкий, СССР)


Предпоследнее (перед "Клеопатрой") нечеловеческое усилие Голливуда оторвать зрителей от телеэкрана невиданным зрелищем из древней истории окупило себя 11 "Оскарами".
"Бен-Гур" (Уильям Уайлер, США)


Шедевр кино, освободившегося от неореалистических догм: любовь юноши и зрелой женщины на фоне кровавого хаоса.
"Жестокое лето" (Валерио Дзурлини, Италия)


Самый забавный и изобретательный фильм Хичкока. Рекламного агента принимают за тайного агента Каплана, к тому же несуществующего.
"К северу через северо-запад" (Альфред Хичкок, США)


Экранизация драмы Джона Осборна, рождение кино "рассерженных молодых людей", бессильный рык пролетарского отчаяния.
"Оглянись во гневе" (Тони Ричардсон, Великобритания)


Великий антирасистский нуар по сценарию занесенного в черные списки коммуниста Абрахама Линкольна Полонски: животный расизм одного из бандитов пускает под откос великолепное ограбление.
"Ставки на завтра" (Роберт Уайз, США)


Пришествие многоликой "новой волны": изощренность модернистского письма Рене, сентиментальность Трюффо, антибуржуазные выпады буржуа Шаброля.
"Хиросима, любовь моя" (Ален Рене, Франция), "400 ударов" (Франсуа Трюффо, Франция), "Кузены" (Клод Шаброль, Франция)


Рождение нового независимого нью-йоркского кино. Расистские предрассудки, оказывается, не чужды даже битнической богеме.
"Тени" (Джон Кассаветес, США)

Историко-революционный нуар

Направление

Выстрел Веньки Малышева аукнется пулями, посланными юной героиней Гражданской войны в соседку-нэпманшу в "Гадюке" (Виктор Ивченко, 1965). Треугольник Малышев — Баукин Ефрем — Ефремович почти буквально отразится в треугольнике Шарапов — Левченко — Жеглов в финале фильма Станислава Говорухина "Место встречи изменить нельзя" (1979). Атмосфера ежовщины превратит в кошмар работу контрразведки в фильме Дамира Вятича-Бережных "По тонкому льду" (1966) и уголовного розыска в "Экзамене" (1976), шестой серии эпопеи Григория Кохана "Рожденная революцией". Антагонизм революционного гуманизма и истовой подозрительности станет главной коллизией чекистских истернов таджика Тахира Сабирова ("Измена", 1967) и киргиза Геннадия Базарова ("Засада", 1969).

Комментарии

обсуждение

Профиль пользователя