В прокат выходит фильм Андрея Прошкина "Орлеан" по сценарию Юрия Арабова. По мнению обозревателя "Огонька", это самое сильное высказывание о российской действительности, оценить которое мы сможем лишь спустя время
Фото: кинокомпания "Централ Партнершип" / кинокомпания
Фото: кинокомпания "Централ Партнершип"
Фото: кинокомпания "Централ Партнершип"
...В небольшом фантастическом городке Орлеане, городе-свалке, городе покинутом, заброшенном (и покинутом богом, конечно) живут трое: они творят зло — обыденно, непринужденно и привычно, то есть погрязли в грехе — в буквальном смысле. В городке появляется странный человек (Виктор Сухоруков), который напоминает этим людям о грехах и неизбежном наказании. Они поначалу веселятся, потешаются. Потом пугаются. Начинают выяснять, собирают об Экзекуторе (так у него на визитке написано) сведения. Затем собираются его припугнуть. Затем убить. Убивают. Бесполезно. Решают разрезать на части — опять бесполезно. Наконец, когда они понимают, с Кем (или Чем) имеют дело, то наказывают себя сами — страшным и при этом стилистически безупречным, в точности соответствующим их грехам, образом. Один из виновных понимает, что может быть прощен — в конце, и мы, зрители, тоже можем таким образом надеяться на прощение...
Предложенные Прошкиным модели зла узнаваемы. Вариант первый (Виталий Хаев, следователь Неволин) — зло системное. Человек совершает зло в рамках системы государственного насилия, это зло без раздумий, без рефлексий; тот самый винтик, который обычно в конце говорит: "Я всего лишь выполнял приказы". Второй вариант (Олег Ягодин, хирург Рудик) — зло сознательное; человек, лишенный каких бы то ни было принципов, ныряет во зло с головой, чтобы парадоксальным, достоевским образом "найти себя во зле", отыскать в нем опору. Такой, как правило, оправдывает себя тем, что "все вокруг не лучше", что мир и без того плох, поэтому "какая разница". Наконец, третий вариант (Елена Лядова, Лидка, парикмахерша) — зло по недомыслию, из-за неразработанности души, из-за отсутствия, что называется, внутренней жизни, "не привыкла задумываться".
Люди верующие поймут картину Прошкина как фильм о сверхъестественном, о расплате за грехи; люди светские — как фильм о внутреннем собеседнике, о втором я, которое постоянно мучает человека вопросами, сомнениями. Метафора, на мой взгляд, прозрачная: голос совести проникает в тебя, несмотря на все попытки его приглушить, убить, забыть,— все равно этот голос пробивается сквозь любые помехи и шумы и выносит тебе приговор.
Говоря иначе, Прошкин снял картину о совести. Это вообще большая редкость — чтобы снимать фильмы об абстрактных понятиях, да еще и о таких. Но дело даже не в этом.
Бывают произведения, про которые говорят, что "оно опередило свое время". В России время, как известно, движется циклично, оттепель — гайки, оттепель — гайки — и "опередить время" у нас часто означает попросту "вернуться назад". В нашем случае стилистически.
"Орлеан" снят в стиле "жесткой эксцентрики", "черного шапито" — манера, в которой снимались конечно же перестроечные фильмы. Напоминает и работы Сергея Соловьева, и "Город Зеро" Карена Шахназарова, и даже "Покаяние" Тенгиза Абуладзе. По сегодняшним меркам стилистика архаичная и не совпадающая, казалось бы, даже с самим ритмом времени. Но смотрится неожиданно современно, и как бы ударяешь себя по лбу: почему никто за 20 лет эту стилистику "легкого интеллектуального безумия" больше не использовал, почему она была забыта в начале 1990-х и отправлена в утиль? Ведь эта манера — еще и очень "русская", то есть в ней нет никакого почти заимствования, она самодостаточна и вполне могла бы конкурировать с нынешней условной тарковщиной, которую продают русские режиссеры западным фестивалям. Тарковщина, хотя и дает сегодня очень даже неплохие результаты, как мы знаем (Зягинцев, Герман-младший), она, как бы это сказать, излишне серьезна, тяжеловесна, не предполагает самоиронии. Фильмы, исполненные в ней, очень серьезно относятся к себе, к своим выводам, отчего заметно громоздки и одномерны. Между тем стиль "легкое безумие", "комические куплеты для падающих в лифте" хорошо ложится в общемировой контекст. Это безумие и есть сегодня — интернациональный язык искусства, он понятен современному зрителю без перевода. Это безумие еще и очень демократично: зритель с легкостью в него соскальзывает, оно "понятно каждому". При этом Прошкин — не простой копировщик: он еще и творчески соединил это "безумие" с "русским бедным", намеренно туповатым динамизмом героев Алексея Балабанова, Петра Буслова, Юрия Быкова. Музыка в фильме почти безупречна — она сопровождает, усиливает, доводит до кипения это настроение оптимистического безумия (композитор — Алексей Айги, музыка The Tiger Lillies). Сценарий написан Юрием Арабовым по одноименному роману, в 2011 году его "Орлеан" вошел в число финалистов литературной премии "Большая книга".
Фильм Андрея Прошкина обладает редким, необъяснимым качеством обращенности в будущее (одновременно мы еще понимаем, что 99 процентов остальных нынешних фильмов направлены в прошлое или вообще в никуда). При этом фильм обладает еще редким зарядом позитивности. Ты буквально выходишь из кинотеатра с чувством, что "победа близка", причем в глобальном смысле "победа", как у нас говорят, "победа всего хорошего над всем плохим". Фильм дает надежду на восстановление в широком смысле справедливости — с несколько ветхозаветной кровожадностью, это да, но зато теперь ты знаешь, как зло будет наказано.
Откуда этот заряд бодрости берется, загадка, ничего особо оптимистического в финале нет: свалка, опять же трупы, мерзость запустения и усиливающийся ветер — а вот поди ж ты. Но во всем проглядывает такая идея: зло с самого рождения включает в себя и наказание; наказание уже входит в стоимость "стартового пакета". Зло — само — заранее готовит себе приговор.
"Орлеан" выходит на 500 копиях. Тоже загадка. Сегодняшний массовый зритель не готов к такому, это слишком сильное лекарство. По логике должно было быть вначале нечто промежуточное, что-то легкое, затем посложнее и, наконец, вот это. Но в искусстве не бывает ничего последовательного, в этом и горе, и счастье. Фильм требует от зрителя некоторой готовности, и результат встречи с прекрасным несложно предположить: это в лучшем случае назовут "трэшем", сочтут "черной шуткой" — других слов в лексиконе синефила сегодня нет, выбор небольшой. Исторически для такого фильма действительно "время еще не пришло", общество должно было бы повзрослеть. Но зачем-то — преждевременно — этот фильм все-таки появился. Тут тоже есть какая-то мистика. Если представить себе российский кинематограф в виде единого организма, "Орлеан" — что-то вроде механизма самосохранения: вот мол, говорит кинематограф, вы думали, что совсем все плохо, а я еще кое-что могу. Не все еще потеряно. Есть надежда.