«Я понимаю всю силу катастрофы»

То, что главными фигурантами постановления и последующего доклада Жданова, оказались Зощенко и Ахматова, и для них самих, и для многих их современников стало неожиданностью. Несмотря на то что оба сравнительно недавно уже были объектами критики управления пропаганды и агитации (Ахматова в связи с выходом сборника "Из шести книг" 1940 года, Зощенко из-за повести "Перед восходом солнца" 1943 года), к 1946 году их положение, как казалось, исправилось: весной "Огонек" издал сборник рассказов Зощенко, в издательстве "Правда" готовилась к выходу стотысячным тиражом книга избранных стихов Ахматовой. После постановления, текст которого правил лично Сталин, Анна Ахматова и Михаил Зощенко были исключены из Союза писателей и надолго выброшены из литературной жизни: их перестали печатать, а уже напечатанное — запретили. По всей стране началась кампания проработки творческой интеллигенции, построенная на обязательных обсуждениях постановления, которая постепенно переросла во всеобщую борьбу с "низкопоклонством перед современной буржуазной культурой Запада", ставшую главным идеологическим содержанием позднего сталинизма

Кто такое Зощенко. Его физиономия. «Серапионовы братья». Пошляк. Его произведения — рвотный порошок. В его лице на арену выходит ограниченный мелкий буржуа, мещанин. Возмутительно хулиганская повесть «Перед восходом солнца». Этот отщепенец и выродок диктует литературные вкусы в Ленинграде. У него рой покровителей. Пакостник, мусорщик, слякоть.

Сталин: Вся война прошла, все народы обливались кровью, а он ни одной строки не дал. Пишет он чепуху какую-то, прямо издевательство. Война в разгаре, а у него ни одного слова ни за, ни против, а пишет всякие небылицы, чепуху, ничего не дающую ни уму ни сердцу. Он бродит по разным местам, суется в одно место, в другое…Мы не для того советский строй строили, чтобы людей обучали пустяковине.

Вишневский: В 1943 году был подан сигнал Зощенко о том, что он написал, по поводу исповеди «Перед восходом солнца». Это человек, который до грязного белья разделся и раздел всех своих близких. Когда я этот рассказ прочитал, я написал анализ этой работы. Человек этот начал писать в 1923-24 гг. У него везде персонажами являются пьяные, калеки, инвалиды, везде драки, шум. И вот возьмите его последний рассказ «Приключения обезьяны», возьмите и сделайте анализ его. Вы увидите, что опять инвалиды, опять пивные, опять скандалы…

Сталин: И баня.

Вишневский: Баня, совершенно правильно…

Сталин: Он проповедник безыдейности.

Капица: Нужно сказать, что писатели-коммунисты не всегда себя держат так, как нужно по отношению к Зощенко, даже при этой небольшой критике по поводу произведений Зощенко писательница Берггольц взяла Зощенко под свою защиту, она считает, что Зощенко критиковать сейчас нельзя, а сам Зощенко сказал, что он писатель в таком возрасте, что сам может отвечать за каждое слово и нечего вмешивать сюда посторонних людей. Нужно было…Жданов: Не только отповедь нужна была наших молодых литераторов, нужно было подвергнуть двухчасовой артиллерийской обработке, вы же отступили, сами попали в окружение, с одной стороны — Берггольц, с другой стороны — Зощенко. Неправильно.

Приходится удивляться, как же могло случиться, что ленинградский писатель ходил по нашим улицам, жил в нашем прекрасном городе и нашел для своего творчества только никому не нужное, чужое, забытое. Тряпичником бродит Зощенко по человеческим помойкам, выискивая, что похуже…Повинуясь темному желанию, он притягивает за волосы на сцену каких-то уродов, взбесившихся барынек, тянущих жребий, кому остаться с больным отцом. Он упорно замалчивает все то хорошее, от чего пропали бы у любого настоящего человека хандра и меланхолия.

Видимо, автор этой повести находил время потолкаться по пивным, но не нашел в жизни и часа, чтобы побывать на заводах. Противно читать повесть. Непригляден и сам автор.

А если бы я хотел сатирически изобразить то, в чем меня обвиняют, так я бы мог это сделать более остроумно. И уж во всяком случае не воспользовался таким порочным методом завуалированной сатиры, методом, который вполне был исчерпан еще в 19 столетии. <…> Я ничего не ищу и не прошу никаких улучшений в моей судьбе. А если и пишу вам, то с единственной целью несколько облегчить свою боль. Мне весьма тяжело быть в ваших глазах литературным пройдохой, низким человеком или человеком, который отдавал свой труд на благо помещиков и банкиров. Это ошибка. Уверяю вас.

Совестно признаться, но до постановления ЦК я не совсем понимал, что требуется от литературы. И сейчас я бы хотел заново подойти к литературе, заново пересмотреть ее. Я прошу вас и ЦК позволить мне представить на рассмотрение мои новые работы, начатые недавно. В течение года я бы мог закончить две большие работы. При этом я, конечно, не прошу каких-либо льгот или снисхождений в моем трудном и сложном положении. Мне единственно нужно ваше хотя бы молчаливое согласие на это, для того чтобы у меня была некоторая уверенность, что новые мои работы будут рассмотрены. Я понимаю всю силу катастрофы. И не представляю себе возможности реабилитировать свое имя. И не для этого я буду работать. Я не могу и не хочу быть в лагере реакции. Прошу вас дать мне возможность работать для советского народа. Я считаю себя советским писателем, как бы меня ни бранили.

Но какую мораль преподносит детям диафильм «Галоши и мороженое»? Дети изображены воришками, лгунами. Родители безнравственные, не умеющие воспитывать своих детей. <…> Диафильм опошляет нравственность наших детей и их родителей, безыдеен, показ его детям принесет большой вред.

Некоторые французские коммунисты спрашивают: «Неужели положение настолько серьезно? Неужели идет политическая борьба писателей против советской власти? Неужели будут процессы писателей?»

Задают вопросы о личной судьбе Зощенко и Ахматовой: как они будут жить, не умрут ли с голоду? Эренбург, недавно выступавший с лекциями в Сент-Этьене, Лиможе и Лионе, говорит, что этот вопрос ему задавали повсюду — и на собраниях, и в частных разговорах. Арагон открыто не спрашивал, но не прямо говорил мне: «Было бы замечательно, если бы, например, ТАСС прислал телеграмму о том, что Зощенко отдыхает в Крыму».

Неделя об Ахматовой и Зощенко. Дело, конечно, не в них, а в правильном воспитании молодежи. Здесь мы все виноваты, но главным образом по неведению. Почему наши руководители Фадеев, Тихонов — не указали нам, что настроения мирного времени теперь неуместны, что послевоенный период — не есть передышка, что вся литература без изъятия должна быть боевой и воспитывающей?

Постановление и доклад Жданова. «Проповедь гнилой безыдейности, пошлости и аполитичности». «Злостно хулиганское изображение Зощенко нашей действительности сопровождается антисоветскими выпадами». Написано страстно. Мы заучивали наизусть. Вставляли в речь: «Погода пошлая, безыдейная и аполитичная» и т.п. <…>

— Понимаешь,— говорил Гена,— они же ничего не объясняют. Они только ругаются. <…> А десять лет назад <…> он не был пошляком и подонком? <…>

— И не у кого спросить, в чем тут дело.

— Есть у кого,— сказал Гена. И я сразу понял, что он имеет в виду.

Порыв — противодействие. Чем больше его ругали, втаптывали в грязь, тем больше хотелось — пожать ему руку, высказать уважение. Почему-то казалось — и мы, и он растрогаемся до слез.

<…>

Из двери, что налево, вышел и ждал нас высокий человек. Первый мой живой писатель. <…>

— Мы читали ваши рассказы,— начал Гена.

— И очень удивляетесь, почему меня ругают,— тотчас подхватил Зощенко.

<…> Общее собрание ленинградских писателей. Полный зал народу. Докладчик Друзин В.П. обстоятельно и долго, как и подобает литературоведу, объясняет собравшимся, как Зощенко идейно чужд, какой он закоренелый антипатриот и как мы все должны единодушно осудить его за несогласие с постановлением ЦК. Затем слово предоставляется Зощенко.

Прямой, сухонький, с темным лицом и плотно сжатыми губами, он идет через зал к президиуму, поднимается на эстраду, подходит к трибуне. Молча смотрит в зал. Там становится очень тихо. И тогда высоким, раздраженным голосом, в котором усталость и холодное отчаяние, Зощенко говорит:

— Что вы от меня хотите? Вы хотите, чтобы я сказал, что я согласен с тем, что я подонок, хулиган и трус? А я — русский офицер, награжденный георгиевскими крестами. И я не бегал из осажденного Ленинграда, как сказано в постановлении — я оставался в нем, дежурил на крыше и гасил зажигательные бомбы, пока меня не вывезли вместе с другими. Моя литературная жизнь окончена. Дайте мне умереть спокойно.

Спустился в зал, в мертвой тишине прошел между рядами — и ушел, ни на кого ни разу не взглянув. И долго еще в зале стояла тишина. Все сидели, опустив головы. Каждый боялся встретиться глазами с соседом.

В президиуме забеспокоились, зашептались. Надо было исправлять положение. Встал К.М. Симонов. Картавя, он сказал:

— Тут това’ищ Зощенко бьет на жалость.