В мае 1945-го мама взяла меня в охапку и отправилась домой на попутном транспорте. На границе СССР ей пришлось задержаться на фильтрационном пункте, а меня отец, инженер-капитан ВВС-ВМС, вывез в Москву. Я сначала боялся лишь многочисленной дворовой шпаны, которая дразнила меня Гитлером и била за то, что я вернулся из Германии и плохо говорил по-русски. Вину перед родиной мне разъяснил мой родной отец: чуть ли не каждый день он твердил нам с мамой о том, что мы согрешили, и грозил в случае чего отправить нас на Колыму. Из-за страха перед Колымой я старался учиться только на пятерки, в 1954 году окончил школу с медалью и, как медалист, надеялся поступить на химфак МГУ без экзаменов. Но следовало заполнять многостраничную анкету, в которой были вопросы типа "чем вы занимались до 1917 года"? И, конечно, были вопросы о пребывании на оккупированной территории, а также в Германии. Я соврал, написав "нет-нет-нет". В 1957-м началось распределение по кафедрам (а в тот год всех без исключения студентов мужского пола химфака МГУ направляли на секретную кафедру радиохимии), и снова следовало заполнять ту же самую проклятущую анкету. На этот раз я сознался, что "был-был-был": мне страшно не хотелось заниматься радиохимией.
В 1996 году, когда я вышел на пенсию, и мои страхи уже казались смешными, я совершенно случайно узнал, будто некий Фонд взаимопонимания и примирения выплачивает от Германии скромную компенсацию бывшим узникам нацизма. Но получить деньги было можно, только представив в фонд доказательства своего пребывания на принудительных работах в Германии. Я обратился в приемную КГБ, и оттуда меня направили в центральный архив, который выдал справку, где говорилось, что моя мама "вместе с ребенком" выехала из Москвы, оказалась сначала на оккупированной территории, потом на принудительных работах в Германии, прошла фильтрацию, и никаких претензий к ней не имелось. Мое имя там не упоминалось. Какой такой ребенок? Мало ли на свете детей. Через Красный Крест я обратился в центральный германский архив, но получил ответ, что на нас с мамой никаких документов нет. Тот же самый результат дал и запрос в архив городка, где мы жили и работали во время войны.
Видимо, на фильтрационном пункте мать на всякий случай ничего не говорила обо мне (а может быть, ее и не спрашивали). Однако выяснилось, что косвенным доказательством для фонда могли служить анкеты, заполненные до 1985 года, то есть до начала "перестройки". Я снял копию со своей студенческой анкеты и с двумя документами (справкой из архива и копией "объективки") обратился в фонд. Приемом посетителей занималась очень любезная дама, которая попросила меня написать объяснительную записку, в которой бы я подробно изложил свои приключения. Гонорар из фонда за мои детские воспоминания составил чуть более тысячи немецких марок, а потом еще около трехсот — целое состояние для пенсионера! И я ощутил приступ алчности.
Бывшим узникам нацизма полагаются льготы (прибавка к пенсии, скидка на квартплату и другие коммунальные услуги, а также талончики на бесплатные поездки по России туда и обратно раз в два года на любом виде транспорта), я с документами, полученными от фонда, обратился в свой собес. И получил категорический отказ в выдаче удостоверения малолетнего узника нацизма. Дескать, нам решения немецкого фонда не указ. Все последующие хождения по вышестоящим инстанциям органов социального обеспечения ни к чему не привели. А в фонде мне посоветовали решить этот вопрос в районном суде.
Хождение по судам было крайне мучительным и унизительным: тогда приема судей ждали толпы кинутых вкладчиков различных пирамид и лопнувших банков (дело было после августа 1998-го). Тем не менее спустя полгода я все же выиграл процесс и получил желанное удостоверение. А в прошлом, 2000 году вновь начался разговор о германских компенсациях, на этот раз посерьезнее предыдущих (хотя их сумма на нос была не известна). Опять-таки не помню, каким образом я об этом узнал, но следовало до определенного числа заполнить в фонде какую-то анкету. Вот тут и началась история, суть которой мне совершенно непонятна до сих пор.
Когда я заполнял эту анкету, мне пояснили, что компенсация положена только тем, кто родился до 1932 года, а я 1936 года рождения, и, следовательно, никакая компенсация мне не положена. Но я считаюсь наследником моей покойной мамы, родившейся в 1910 году, и могу получить компенсацию за нее.
Спустя некоторое время я совершенно неожиданно получил письмо из США, из одной адвокатской конторы в Сан-Франциско, в котором по-русски было написано, что мое дело принято к производству. Потом появилась информация о том, что решения о выплате компенсаций приняли германские бундестаг и бундесрат (то есть их нижняя и верхняя палаты). А у нас ни гу-гу — никаких денег нет, хотя их обещали выплатить в конце прошлого года. И даже неизвестно, сколько следует платить полякам, сколько украинцам, сколько белорусам, сколько россиянам — и т. д.
В нынешнем году я вроде бы узнал, в чем тут дело. Немцы никак не могли собрать с предприятий, на которых работали ост-арбайтеры, всю оговоренную сумму. Поэтому решили платить то, что есть. Но для этого нужны новые решения бундестага и бундесрата. Говорят, что этой проблемой сейчас как раз и занимается бундестаг. Сколько времени на это потребуется — не известно никому. Одним словом, сейчас компенсации обещают выплатить в конце 2001 года. А кто до этого сладостного мига доживет? Например, поляки подсчитали, что у них каждый год уходит в мир иной около 18% бывших узников нацизма. Думаю, что и у нас не меньше, а может быть, и больше. Чем позже начнутся выплаты, тем меньше придется платить — вот в чем, по-моему, подлинный смысл всех этих проволочек. Сколько я еще проживу, не знаю. К тому же вдруг выяснилось, что я никаким наследником не являюсь — по новому решению компенсации положены только наследникам родственников, скончавшихся после 15 февраля 1999 года. Моя мама умерла в 1995 году в возрасте 84-х лет, чуть-чуть не дотянув до своего 85-летнего юбилея. А теперь считайте сами, много ли в нашей стране долгожителей?
Дальше начались уж и вовсе мистические события. Меня вдруг вызвали в районный собес и предложили заполнить очередную анкету, согласно которой я вроде бы должен получить компенсацию за себя, но не за маму. Когда я справился в фонде, что это значит (ведь первоначально компенсация полагалась лишь лицам до 1932 года рождения), мне ответили: "Не суетитесь, ведь ваше дело находится в нашей базе данных". Сейчас, впрочем, никаких денег у фонда все еще нет, а когда они будут, тогда и последует очередное решение.
И, наконец, я вдруг получаю новое письмо из той же самой адвокатской конторы в Сан-Франциско, в котором мне предлагается заполнить еще одну анкету: если я еврей, цыган, гомосексуалист, свидетель Иеговы, калека или сумасшедший и подвергался преследованиям нацистов, то получу некую компенсацию. Спрашивается, кто из нас сошел с ума?
Естественно, подписываюсь не своей, но значащей фамилией.
Вячеслав Батраков