Вчера вечером отплытием от Москворецкой набережной Корабля дураков завершилась III Всемирная театральная олимпиада, продолжавшаяся в Москве больше двух месяцев. Конкурса на олимпиаде не было предусмотрено. Олимпийских чемпионов нет. Но итоги у олимпиады все-таки есть.
Первый из них касается олимпийского театрального движения. Очевидно, что в Москве эта громкая инициатива группы режиссеров и актеров из разных стран пережила свой звездный час. Определение "всемирная" приклеилась к названию московской олимпиады само собой: слишком уж значителен был масштаб происходящего и состав участников. Однако две предыдущие олимпиады (в Греции и Японии) на этот громкий титул все-таки не тянули: на деле они были не чем иным, как обычными театральными фестивалями без постоянной прописки. Московскому фестивалю имени Чехова, который решено было на один раз слить воедино с олимпиадой, они уступали и по значению, и по престижу. Но само слово "олимпиада" звучало столь внушительно, что продюсер Чеховского фестиваля Валерий Шадрин с помощью этого громкого названия сумел заручиться дополнительной поддержкой городских и федеральных властей и превратить IV Чеховский фестиваль в самое серьезное театральное событие, когда-либо случавшееся в Москве.
Театральных олимпиад в Москве больше проводиться не будет. Но и сама олимпиада больше не будет никогда такой, какой она стала в Москве. Где бы в следующий раз ни решили показывать свои спектакли члены международного олимпийского комитета, в Сенегале или Америке (именно между этими двумя вариантами они сейчас выбирают), русского размаха им не повторить. Ни в одной из мировых столиц никто не позволит театральным деятелям наливать на одной из главных площадей большое озеро, на другой — разбивать целый городок для показа уличного спектакля, а на главной улице перед мэрией снимать троллейбусные провода, чтобы устроить карнавальное шествие. И вообще, вряд ли какой-то другой город выдержит непрерывный театральный марафон длиной в два с лишним месяца. Но славе Чеховского фестиваля олимпиада сослужила хорошую службу. Он остается в Москве, и амбиции его продюсера через два года вряд ли будет утолены доолимпийскими мерками.
Ко второй половине олимпиады даже самые активные зрители и журналисты отчаялись увидеть все спектакли и довольствовались избранным. Под конец театралы уже сбились со счета — столько звезд театра и клоунады понаехало в Москву. Многие из олимпийских спектаклей, в другое время ставшие бы событиями целого гастрольного сезона, оказывались чуть ли не на обочине. При этом программа не исчерпала резервов мирового театра: можно навскидку назвать десяток важных имен, которых не хватало афише, чтобы соответствовать заявленному стремлению показать "все лучшее, что есть в мировом театре". Но и слава Богу, что было не "все лучшее". В противном случае городу грозила бы театральная интоксикация. Хотя иногда казалось, что аппетиты Москвы безграничны. Олимпиада зафиксировала настоящий театральный бум: такого наплыва зрителей организаторы фестиваля не видели в самых радужных снах, а театральные кассиры — в самых страшных. Принципиально важно и то, что благодаря инициативе Вячеслава Полунина и программе уличных театров фестиваль перестал быть сугубо элитарным событием.
Активным зрителям олимпиады-фестиваля сейчас кажется, что они перекормлены мировым театром. Но эта чрезмерная сытость таит в себе внятную опасность последующего голода. Очевидно, театралам и критикам в следующем бесфестивальном сезоне грозит серьезная "ломка": посаженные на черный хлеб текущих московских премьер, зрители будут невольно сравнивать будничную пищу с послевкусием от олимпиады. Тем более что барьеры разного рода по-прежнему держат Москву на дистанции от европейского театрального мира (в частности, менеджеры фестиваля клянутся написать целую книгу о безобразиях, учиненных таможней). Но театр в Москве смотрели так же, как смотрят на него в прочих театральных метрополиях: с жадностью разглядывали работы экспериментаторов, с политкорректным любопытством — пратеатр шаманов и фольклорных групп, с подобающим восхищением — спектакли признанных мастеров.
Так получилось, что именно они начинали и заканчивали олимпиаду. Мегафестиваль открылся Стрелером, Уилсоном и Някрошюсом, а под занавес приехал Люк Бонди с долгожданной "Чайкой" венского "Бургтеатра". Увидевшие ее были воодушевлены и пристыжены одновременно. Последний раз сходное чувство театральная элита испытывала лет десять назад, когда в Москву привозили чеховские спектакли Петера Штайна. Сейчас, как и тогда, на сцене МХАТа, немецкоязычная труппа праздновала триумф русского психологического театра. Ставшего для режиссера Люка Бонди, в отличие от многих российских псевдожрецов мхатовского культа, не идеологией, но надежной профессиональной технологией. Спектакль Бонди шел без перевода, благо большинство зрителей знало пьесу наизусть, но одну из реплик режиссер попросил актера выучить и произнести на языке оригинала. "Бьез тьятра нельзья",— вдруг произнес по-русски Сорин. Это была последняя фраза фестиваля, произнесенная на русском языке, хотя и с сильным акцентом.
РОМАН Ъ-ДОЛЖАНСКИЙ