"У нового поколения меньше времени на работу"

9 июля в Париже на сцене Opera Garnier этуаль парижской труппы и один из самых ярких танцовщиков мира 42-летний Никола Ле Риш прощается со сценой. Что он будет делать дальше и есть ли жизнь после оперы, узнала Мария Сидельникова.

Я счастлив. За 30 лет (часть из них в школе, часть — в труппе) я многому научился, но рад, что этот период заканчивается. Сегодня Парижская опера живет своей жизнью, своими темпами, и я понимаю, что темпы у нас разные.

Нет, я по-прежнему люблю свою профессию, я балетный гурман и не хочу прощаться с миром танца. Детское чувство восторга, когда ты открываешь двери оперы и попадаешь в сказку, где артисты, рабочие сцены, музыканты, костюмеры создают чудо, я храню до сих пор, но настало время уйти. Раньше школа была в здании театра, мы, ученики, чувствовали, что мы — часть труппы. Жизнь великих артистов — Патрика Дюпона, Рудольфа Нуреева — была у нас на виду. Мы использовали каждую возможность, чтобы подглядеть, как они репетируют, и смотрели на них с обожанием. Я поступил в труппу в 1988 году, и не могу назвать это своим триумфом. Из выпуска меня взяли последним, причем всем дали контракты, а я начинал без контракта, запасным. 16 лет, другие интересы, а тут тяжелая работа. Было непросто. Потом карьера быстро пошла вверх, в 21 год я получил высший ранг — этуали. Естественно, в те времена я не думал о пенсии, а если и думал, то мечтал заниматься чем-нибудь другим. Иметь свой виноградник, например. Но в последние три года я часто задавал себе вопрос: что дальше? Очень важно передавать наш опыт новым поколениям — для сохранения традиций и качества нашего наследия. Идея преемственности сегодня мне кажется главной. Ведь и я не стал бы Никола Ле Ришем без моих учителей, хореографов, с которыми работал. Теперь моя очередь. Я чувствую, что это мой долг.

Возможно. Вопрос не в том, чем заниматься, а как. Тридцать лет я работал над проектами других людей. Сегодня мне хочется делать только то, что отвечает моим представлениям об искусстве, будь то образование, постановка балетов или руководство компанией.

Можно критиковать Нуреева за его вздорный характер, за чрезмерную прямоту, за любимчиков в труппе, но он, бесспорно, остается одним из величайших худруков оперы. За шесть лет он сделал для труппы столько, что мы до сих пор ощущаем его влияние. Нуреев был великолепным педагогом — требовательным, порой слишком. Он лично следил за профессиональным ростом артистов: часто приходил на класс, внимательно смотрел. Я многому от него научился, у нас с ним всегда были прямые, искренние и открытые отношения. Редкий шанс работать с таким профессионалом. Его приход очень изменил балетную труппу Парижской оперы.

Это вопрос не ко мне. Я представил новому директору Парижской оперы Стефану Лисснеру свой проект. Сказал, что мне было бы интересно продолжать свою работу в опере, я хорошо знаю труппу, но вместе с тем сохранил и критический взгляд на происходящее. Я считаю, что мог бы быть полезен театру, что мой проект был интересным. Но должность меня интересует меньше всего. Мне важно то, что я могу и хочу сделать. Если это произойдет вне оперы, ну что ж, иногда так случается. Нужно посмотреть, какой путь выберет новый арт-директор.

И да, и нет. "Да", потому что привязан к ней и желаю ей процветания и успехов. "Нет", потому что ухожу. Сам факт изменений — это правильно, потому что у балета Парижской оперы не может быть одного хозяина, труппе нужна новая энергия, динамика. Другой вопрос, в каком направлении труппа будет развиваться. Понятно, что времена меняются, а вместе с ними и Парижская опера. Например, когда я был молодым артистом, на подготовку партии требовалось очень много времени. Мы запирались с репетитором в зале и повторяли как заведенные десятки раз одну и ту же комбинацию. Отрабатывали каждую мелочь, причем не было никаких гарантий, что в итоге мы выйдем на сцену. Сегодня политика в опере другая: как бы ты ни станцевал, что бы ни произошло, ты выйдешь на сцену. Получить роль стало гораздо проще. Но ролик в YouTube никогда не заменит контакта с хореографом. Я проводил долгие часы в репетиционном зале с Нуреевым, Эком, с Роббинсом, Килианом, Бежаром, Григоровичем. Это большая честь и ни с чем не сравнимый опыт. В этом мастерство и сила артиста. У нового поколения меньше времени на работу. Хорошо это или плохо, решать критикам и публике. Я же для себя понял одно: сегодня мы с Парижской оперой работаем в разных ритмах.

Зависит от задач, которые стоят перед балетом Парижской оперы. В чем миссия театра? Какие балеты в нем идут? До сегодняшнего дня ставка делалась на классический репертуар. И в этом случае 42 года — это нормальный возраст для пенсии. Если же Парижская опера станет еще одним национальным центром современной хореографии, тогда можно работать и до 60 лет. Я не знаю, какой опера будет завтра.

Хороший результат требует вложений. Я провел в театре 30 лет, и все эти годы оставался студентом, ни на секунду не прекращал учиться. Я надеюсь, что новая учеба откроет мне новые возможности. И, опираясь на полученное образование, мой опыт и знания, я смогу попробовать свои силы на новом поприще.

У искусства нет границ. Я готов работать для другого театра, не исключаю, что он будет находиться не во Франции. Главное — получить возможность реализовывать свои проекты и иметь собеседника, готового тебя выслушать. Это очень важно.

Ни одного. Я не понимаю, почему государство не говорит артистам: после Парижской оперы вы должны, например, отработать в школе столько-то лет, чтобы обучившее вас государство могло извлечь пользу из вашего опыта. Вы работали в государственном театре, это ваш долг. Такая схема существует во всех французских вузах, готовящих управленцев. Почему это не применимо к балетным артистам? Очень часто после выхода на пенсию нас воспринимают как представителей некой "танцевальной буржуазии", которые, кроме танцев, ничего не умеют, ни на что не годятся. Почему-то считается, что если артист всю свою карьеру провел в Парижской опере, то это потому, что он больше нигде не был нужен. Это не так. В опере работают большие профессионалы, и я разочарован, что они остаются не у дел. Особенно учитывая то, что во Франции сегодня — серьезные проблемы с хореографическим пейзажем.

В ведомстве французского Министерства культуры находится 19 национальных центров современной хореографии. Но где же классика? Есть ли ей место во Франции? Руководят этими центрами хореографы, которые предлагают единственный вектор развития: одну, авторскую, программу и, соответственно, одно — собственное — лицо. По идее танцевальную политику во Франции должно формировать Министерство культуры, но, по-моему, ничего подобного не происходит. Есть ли такая политика вообще?

Я не прощаюсь с Парижской оперой, я просто праздную окончание карьеры танцовщика на ее сцене. Что касается Бенжамена Мильпье, то у него есть свое видение будущего театра, и он должен его развивать. Не думаю, что два человека с разными представлениями о том, в каком направлении должна двигаться труппа, могут сработаться. Я не буду участвовать в чужих планах. Выбор сделан. Но никто не знает, как повернется жизнь. Я не закрываю дверь. Я не обижен. Я счастлив.