Опера идеальных костюмов

"Cosi fan tutte" в Большом театре

Премьера опера

Иронично-трогательное прекрасное зрелище не слишком углубляется в психологию, но и в этом стилистическое единство выдержано

Фото: Дамир Юсупов/Большой театр

Большой театр показал последнюю оперную премьеру сезона — "веселую драму" Моцарта "Так поступают все женщины" ("Cosi fan tutte"). С легкой руки молодого голландского режиссера Флориса Виссера в Москве появился почти идеальный моцартовский спектакль, считает СЕРГЕЙ ХОДНЕВ.

"Почти" — потому что музыкальное качество премьерного спектакля к идеалу тянулось-тянулось, да не дотягивалось. Положим, старания задействованных в премьерном составе молодых отечественных певцов овладеть моцартовским стилем стоят всякой похвалы, и если жесткий тембр Николая Казанского (Дон Альфонсо) или носовые верха Юрия Городецкого (Феррандо) — matter of taste, то гибкие свежие голоса Алины Яровой (Деспина) и Александра Миминошвили (Гульельмо) хороши в Моцарте объективно. Да и центральные арии главных героинь, Фьордилиджи (Анна Крайникова) и Дорабеллы (Александра Кадурина) прозвучали по крайней мере чисто и точно. Но вот ансамбли, увы, рассыпались сплошь и рядом, а опера-то на них и строится. Очевидно, Стефано Монтанари, известный музыкант-аутентист (скрипач, клавесинист и дирижер), призванный в музыкальные руководители постановки, просто не все успел — тем более что режиссер в ансамблях то и дело норовит выстроить мизансцены таким образом, что дирижера певцам не видно.

Тем не менее и работа Монтанари, даже при некотором количестве вокальных и оркестровых прорух, все равно на свой лад феноменальна. Без волюнтаризма, без манерности, не сажая за пульты приглашенных "варягов", собаку съевших в аутентичном исполнительстве, дирижер добивается от оркестра такого компетентного в общем-то звучания — легкого, компактного и вежественного,— как будто штатные оркестранты Большого только оперы XVIII века и играют из вечера в вечер. Вдобавок в речитативах господин Монтанари аккомпанирует на старинном молоточковом клавире самолично, в нужные моменты ловким жестом фокусника выхватывая палочку из-за спины,— и зал глядит на этот маленький перформанс в яме, приоткрыв рот. Разумеется, в те мгновения, когда можно оторвать глаза от происходящего на сцене.

Сценограф Гидеон Дейви и художник по костюмам Девеке ван Рей переносят время действия из моцартовских времен в 1760-е годы: вместо нервозной осени XVIII века у них беззаботное лето этого столетия. Так же поступил в свое время Стивен Фрирз, снимая свои "Опасные связи", с которыми, кстати сказать, спектакль нарочито перекликается. Разыгрываемое во время увертюры утро Дона Альфонсо, с ленцой выбирающего парик и туфли, до малейшего жеста скопировано с открывающей фильм Фрирза сцены утреннего туалета Вальмона.

Но это не киноманский спектакль, а скорее уж искусствоведческий, нарядное признание в любви (да что там признание — гимн, ода) тем искусствам, за которые эпоху рококо так любили и любят до сих пор. Включая, если на то пошло, искусство портновское: ей-ей, даже в кинематографе, даже в голливудском крой костюмов (а также и абрис причесок) середины XVIII столетия редко бывает настолько безукоризненным, как в этом спектакле Большого.

Естественно, мимо живописи рококо постановщики не могли пройти подавно. В саду Фьордилиджи и Дорабеллы висят фрагонаровские качели, в их комнате стоит ширма с "Юпитером и Антиопой" Ватто — обернувшийся сатиром Юпитер похотливо склоняется над спящей нимфой; несколькими минутами позже Гульельмо и Феррандо устраивают для девушек "живую картину" на этот самый сюжет, и нарисованная зелень парка, розовое и желтое пятна платьев героинь, теплый и приглушенный свет — все с милой дотошностью взято из живописи "галантных празднеств".

А раз уж рококо, как и барокко, эпоха театральная, то постановщики прямо в театр и переносят действие. Подстроенная циничным Альфонсо при помощи ушлой камеристки Деспины интрига (уступят ли сестры Фьордилиджи и Дорабелла ухаживаниям своих женихов, только переодевшихся до неузнаваемости) разыгрывается прямо на сцене старинного дворцового театрика. Здесь сереет изнанка помпезного занавеса, опускаются и поднимаются холщовые декорации, резвятся переодетые купидончиками и сатирятами дети, плещутся бутафорские деревянные волны, открывается люк, из которого демоном преисподней является переодетая Деспина. Иронично-трогательное прекрасное зрелище не слишком углубляется в психологию, но и в этом стилистическое единство выдержано. Буква либретто говорит не о любви-войне по Кнуту Гамсуну, а о чувстве другого рода: "Что такое любовь? Удовольствие, удобство, наслаждение, радость, развлечение, времяпрепровождение, веселье". И этот тот случай, когда и про постановку "Cosi" можно сказать теми же словами.

Картина дня

Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...