Подложный золотой век

От экономики как науки людям всегда потребно то, на что она фатально непригодна. От экономиста требуют за утренним чаем на террасе июльского дома, будто он метеоролог и знает, что твой англичанин, в какой одежде выходить из дома после обеда,— скажите, Иван Иванович, мы сейчас, наше благосостояние, наше развитие производительных сил — все уже в зените или еще нет? Спрашивает всегда хорошая университетская девушка, она про себя думает, что знает ответ — все еще впереди, и ей интересно и важно соотнести свою молодость с миром, всегда удачно прячущим свой возраст. Что будет с нами, мы, конечно, знаем — а что будет с экономикой? Будет ли больше бедных, будут ли ассигнования правительства на народное просвещение увеличиваться, достаточно ли у нас будет средств на оборонные расходы, сможем ли мы развивать на французские и бельгийские займы железные дороги, будет ли расти экспорт украинской пшеницы в Бразилию и Венесуэлу?

Иван Иванович, хотя утро нежаркое, в своем полотняном пиджаке потеет. Девушка удивительно милая, макроэкономику еще не придумали, и откуда всем присутствующим знать, что пройдет каких-то два десятилетия и 1913 год в другой полдень, на другой террасе подмосковной дачи будет объявлен на совещании по вопросам агитации и пропаганды золотым веком. С 1913 годом будут сравнивать все, что можно сравнивать,— подушевой доход, поголовье коров, число изготовленных кирпичей, количество отправленных писем, число заболевших детей. И все будет получаться чуть-чуть лучше или чуть-чуть хуже, но будет очевидно всем, кто будет читать эту пропаганду,— в золотой век, в вечный 1913 год мы вернемся, вот-вот — и вернемся. То же самое будет и еще через 20 лет, и еще через 20, и даже еще через 20, и я сам еще застану это вечную похвальбу: "Мы превзошли по этому показателю 1913 год в прошлом десятилетии". Но я не Иван Иванович, а Иван Иванович, работавший экспертом на Лондонской мирной конференции в мае (мирили турок и болгар, а до этого болгар и сербов), негромко рассказывает о том, чего толком и сам не знает, но знает, что это важно. О торговых ограничениях в САСШ, о будущей большой электростанции на Днепре, о страховом обществе "Россия" и расширении его операций, о промышленности Польши и Галиции, о будущих выборах в Финляндском царстве, где социал-демократы должны получить едва ли не половину голосов — а ведь финны даже менее развитый народ, чем мы, и программа этих социал-демократов ничем принципиально не страшнее, чем мечтания эмигрантов из РСДРП.

Хотя картина остается непонятной, Иван Иванович — эрудит и умница, знают все за столом. А сам он говорит, не глядя ни на кого, и смотрит на забытую хозяйской дочкой Наташей детскую книжку издательства Сытина — она только что отпечатана в типографии собственного дома Сытина на Пятницкой и продается в лавочке детских книг на Китай-городе, где ее Наташе и купили. На обложке ее — дверь, под которой разбросаны детские игрушки. На дверной ручке висит мяч в авоське и напоминает этим убитый воздушный шар Жюля Верна. На двери написано не "Мене Текел Фарес", а менее вызывающее, но по смыслу то же самое. "Тук-тук": это первый сборник детских стихов Саши Черного.

Выучить бы нам, что единственным достоверным инструментом макроэкономического прогноза является детская литература. Открыть бы Ивану Ивановичу эту книжку — и он бы понял все разом. И, поскольку он человек немолодой, его бы это знание наверняка убило. Но я хочу, чтобы он, выдуманный мной, все-таки остался жив — я, живущий через сто лет после него, открою эту книжку вместо него. Мне она безопасна.

Неудивительно, что книжка эта осталась незамеченной. Думаешь — что будет? Открываешь первое стихотворение и читаешь с самого начала, с азов: "Баю, кукла, баю-бай. Спи, а то придет Бабай!". И невозможно оторваться, и до смерти испугают эти стихи не только ребенка, которому книжку просто нельзя показывать, а и чувствительного взрослого. Вот стишок про мечущегося по двору кота — "Весь в царапках, злой, хромой, долго точит когти кот — о комод". Вот текст "На коньках": дитя разогналось на коньках на льду, катится все быстрее, и тут из него вместе с Сашей Черным вырывается престраннейшее восклицание — "Елки-волки!" — и конец опущен. Перелистываешь страницу — и тут же стихотворение про поезд: "... вот наши билеты — чурки да шкурки, бумажки от конфет! Под уклон, под уклон, летим, как пуля — первый вагон, не качайся на стуле! Эй вы, куда? Кондуктор, сюда: вон там, сзади — взрослые дяди, тра-та-та, тра-та-та, они без билетов! Зайцы-китайцы — гони их долой!". Все это непонятное отчаяние, все эти совершенно необъяснимые восклицания, вопли, странный блеск в глазах, резкие движения руками — все это может быть только в июле 1913 года. Вот что пишет о нем Саша Черный в той же книжке, в тексте "Летом": "Вот и берег... сухо в глотке, в теле жаркий сонный зуд. Эх, разденусь в старой лодке, руки вытяну — и в пруд". Автора едва ли не выворачивает наизнанку — на следующей странице тот же "кот, бархатный живот" обманом убивает множество бедных глупых мышек, через разворот старый слон мучается во сне кошмаром — убитые двумя страницами ранее мыши разрывают его на части, а девочкам снятся красные цветки и зеленые жучки. Да не жучки... Это мухи. Зеленые жирные мухи.

Сижу как дурак и думаю — откуда он все знал? Экономика — это не про выплавку чугуна и не про потребление на душу населения. Это — наука о том, как люди взаимодействуют друг с другом, созидая или разрушая окружающий их материальный мир. Но почему авторы неудачных, случайных детских книг делают экономполитические прогнозы лучше, чем сами экономисты? Почему Николай Бухарин, участник лучших и важнейших в начале XX века семинаров по экономической теории в немецких университетах, не понимал ничего, а фигляр-самоучка Даниил Хармс знал совершенно все, кроме своей судьбы? "Видит горы и леса, облака и небеса — но не видит ничего, что под носом у него" — это ведь он о себе.

Цифры сами по себе ничего не значат, если не всматриваться в них до рези в глазах. Это политикам и врачам всегда все ясно, а экономисту вечно ничего не ясно, вот он и вглядывается в столбцы цифр, разглядывая в них людей, их слова, их надежды, их мечты о счастье

Экономисту Ивану Ивановичу, собственно, нечего толком сказать об экономике 1913 года, кроме общих и довольно туманных, но многообещающих слов. Он не читал ни Струмилина, ни Грегори, ни Вайнштейна, он не знает, что такое валовой внутренний продукт, он не видел сводок по динамике промышленного производства и отчетов по платежному балансу России. Он не знает, например, что по итогам 1913 года доля частного потребления в России впервые за последние множество лет сократилась — быстро растущие правительственные расходы в этом году впервые превысили 10%. Он не догадывается, что впервые за десятилетие снизились темпы роста инвестиций в основной капитал. Он понятия не имеет, что именно в 1913 году объемы оттока капитала из России достигли исторического максимума, несмотря на активный приток прямых иностранных инвестиций. Если бы он читал газеты 2013 года, он бы нашел в них много исторических параллелей. Но воздержался бы от выводов — как воздержимся от них и мы. Цифры сами по себе ничего не значат, если не всматриваться в них до рези в глазах. Это политикам и врачам всегда все ясно, а экономисту вечно ничего не ясно, вот он и вглядывается в столбцы цифр, разглядывая в них людей, их слова, их надежды, их мечты о счастье. Он думает, что описывает закономерности, но на деле всегда ищет в этих таблицах лишь символы, знаки, то, что вот-вот проступит. И оно проступает — когда уже поздно что-то делать.

И все это вопиюще антинаучно, но как быть? Не поступать же, как советские специалисты 1933 года — в синих блеклых блузах, на руинах былого величия, в только что отремонтированных бывших доходных домах 1913 года постройки, приютивших в отсутствие старых хозяев главк народного комиссариата. Сиди себе и доказывай, что проклятая махина цифр 1913 года, все это потребление говядины в пудах на душу населения в год, все эти миллионы тонн пшеницы и сотни тысяч хромовых сапог, вся эта Голконда золота, юфти, леса, кожи, башни из яблок до неба, бутыли с казенной белой размером с Триумфальную арку, все это народное богатство — уже превзойдено или вот-вот будет превзойдено. Доказательства всегда можно найти, если за это дают хороший паек. Но куда совспециалист денется от того, что он вынужден сравнивать реальность с мифом, табурет с солнцем, утерянный и потому треклятый рай с картонно-суконным чистилищем? Цифры не главное. То, что в России 1913 года был неурожай картофеля, кредитный бум, волна банкротств от огня страховых обществ и возвращение потребление чистого спирта на мужескую и женскую душу к показателям 1906 года, когда в первый раз и сожгли усадьбу с библиотекой,— все это для начальства, в отчет, в брошюру на быстро желтеющей бумаге. Такой же, на которой Сытин печатал свои детские книжки.

Первую детскую книжку Саши Черного иллюстрировал график Вадим Фалилеев. На "Тук-тук" он не потратил много времени — иллюстраций в ней почти нет, часть их Фалилеев, видимо, набросал в поезде в Москву из поволжской деревни Кенчурка, где он безвылазно просидел два года по возвращении из Европы. В начале 1913-го он приехал в Москву и, получив небольшие деньги у Сытина, взял второй заказ — иллюстрации к новой книге Саши Черного. Тут и автор, и график взяли себя в руки — вышедшая летом 1914 года "Живая азбука" была шедевром и могла бы, как знать, сделаться первой книжкой для многих поколений русских детей. Но не сделалась. Фалилеев, прогремевший в газетах с московской выставкой эстампа в 1917 году, успел бежать через Стокгольм и Ригу в Берлин, где они с Сашей Черным, не оставившим детскую литературу, позже встречались. Из Берлина в 1938 году тоже пришлось бежать — Фалилеев умер в 1950 году в Риме, где бесконечно резал волжский дождь на черных гравировальных досках. Что сталось потом с литератором, вы знаете лучше меня.

Из любого года тянутся цепочки в 1913-й, и по обрывкам этих цепочек в дальнейшем мы только и узнаем, что это был за год — не год в зените, не рай земной, а первые минуты после полудня. Вот, например, придуманный мной Иван Иванович — впоследствии такого-то года рождения, русский, да, был, привлекался, состоял, участвовал, да, нет, не дожил — читал накануне Сашу Черного в газете "Русская молва", где тот печатался наряду с Буниным и Блоком. "Русская молва", орган Прогрессивной партии, закроется в конце августа того же самого 1913 года. Либералы из Прогрессивной партии — сколько людей в 1913 году ставили именно на них, на партию крупного предпринимательства, партию Коновалова и братьев Рябушинских. Но "Русская молва" не прожила и года, партии так толком и не вышло.

Не мог он быть незнаком и с приятелем Фалилеева по Московскому клубу художников, книжным иллюстратором и графиком Андреем Николаевичем Авиновым. Тот, блестяще образованный эрудит, полиглот, биолог, коллекционер, богатейший наследник старинного дворянского рода, был одной из молодых надежд прогрессистов в Сенате, где работал помощником секретаря. Но в 1911 году Авинов ушел в ведомство двора, в камер-юнкеры — а затем и вовсе уехал в Индию, откуда прошел с ботанико-энтомологической экспедицией до Ферганы. В 1913 году Русское энтомологическое общество выпустило в сборнике трудов его статью "О некоторых новых формах рода Parnassius Latr. (Lepidoptera, Papilionidae)" — в ней Авинов опишет Parnassius autocrator, первый новооткрытый им вид бабочки, названный в честь трехсотого юбилея дома Романовых — "самодержцем", в знак личной благодарности царю за поддержку его начинаний.

В 1913 году Авинов планировал многое на несколько лет вперед. Еще несколько трансазиатских экспедиций — в том числе при поддержке его друга и коллеги, лорда Ротшильда. Сотни и тысячи новых бабочек — их в 1914 году должны были присылать из собственных экспедиций студенты-биологи Санкт-Петербургского университета, на визиты которых бог весть куда Авинов планировал потратить немалую часть баснословного состояния покойного дяди. Впереди была персональная выставка графики. Впереди была работа в рекламе — еще один его приятель, Игорь Сикорский, собирался открыть свою авиастроительную фирму и звал Авинова заняться в ней имиджем будущих самолетов и вертолетов.

Но уже к концу года Авинов окажется в Америке, где кипит другая жизнь. Там как раз создают Федеральную резервную систему, и эта чисто экономическая история будет иметь последствия, и если бы только для Соединенных Штатов. Но это будет потом — и плохое, и хорошее, и данность. А уже летом 1914 года Авинов будет полностью поглощен новыми сделками и делами: закупкой шинельного сукна, медикаментов и продовольствия для Земского союза. Особенно много нужно медикаментов, и тут не хватит никакого частного состояния: война, великая война.

Он еще много раз приедет в Россию, последний — летом 1917 года, когда Авинов будет назначен представителем Временного правительства в Соединенных Штатах. Далее у него будет все — но уже не здесь. И выставка графики — в Нью-Йорке. И университетская кафедра — в Питсбурге. И реклама Сикорского — в Вашингтоне. И книги — изданные в Пенсильвании. И коллекция бабочек, пополнявшаяся коллегой Владимиром Набоковым,— в музее Карнеги. И новые экспедиции — на Ямайке. И ничего больше — в России. Там остался только его экземпляр Parnassius autocrator, гималайской бабочки-парусника, обещавшей так много: в цифрах таблиц совокупного общественного продукта страны в 1913 году — неверный отсвет ее крылышек, осыпавшихся в хранилище сразу после прихода к власти Владимира Ульянова. В 1913 году это имя немного кому было известно даже среди политиков-прогрессистов.

Все связанное в эти обрывки цепочек логично, и строить я их могу бесконечно. Например, несуществующий Иван Иванович не может избавиться от навязчивой мелодии, ставшей популярной весной 1913 года,— ее написал тамбовец Василий Агапкин, штаб-трубач седьмого кавалерийского полка, и она немедля вытеснила военный хит того года — марш "Тоска по Родине". Агапкин станет местной знаменитостью, в честь него в Тамбове установят памятную доску — а в 1920 году штаб-трубач возглавит сводный оркестр войск ГПУ. Под эту музыку Тухачевский будет убивать деревенскую родню Агапкина в лесах под Грязями, и там будет и моя родня. 7 ноября 1941 года Агапкин будет дирижером оркестра парада на Красной площади — и там тоже будет моя родня. И снова, как в 1913 году, будет звучать "Прощание славянки", марш, в котором все было сказано на сто лет вперед,— но даже автор, воспевавший славянских женщин, отправляющих сыновей на войну на Балканах, этого не услышал. Ноты точнее любых букв и слов. Но даже абсолютный слух никого не спасает от заражения крови, тифа и смерти в прифронтовом госпитале.

Из любого года тянутся цепочки в 1913-й, и по обрывкам этих цепочек в дальнейшем мы только и узнаем, что это был за год — не год в зените, не рай земной, а первые минуты после полудня

Цепочки, которые начали зримо рваться именно в 1913 году, пугают легкостью, с которой они могут быть восстановлены. И наш Иван Иванович, и Авинов, и Фалилеев, и тем более Агапкин боготворили отца Сикорского-младшего Ивана Сикорского — одного из основателей российской детской психологии и психиатрии, автора первого российского труда по лечению заикания, основателя целой сети организаций помощи социально неблагополучным детям. Как звучно он говорил! Именно профессор Сикорский — и никто другой — изображен Васнецовым в образе Иоанна Златоуста на фреске в киевском Владимирском соборе. Все русские правые боготворили его. В 1913 году он стал одной из движущих сил "процесса по делу Бейлиса", а затем и "фастовского дела": Иван Сикорский был одним из самых выдающихся русских расистов и антисемитов. Репутация Сикорского-старшего была безнадежно разрушена именно в блестящем, золотом 1913 году.

Сын за отца не отвечает, скажут потом, и солгут. Но может ли сын своими делами оправдывать отца? В блестящем доме Сикорских в Киеве наверняка знали, что три русских семьи зимой 1913 года заявят: найденный в Фастове зарезанный мальчик — их ребенок. Когда "замученные жидами" русские дети три раза подряд найдутся живыми и здоровыми, убитый окажется Иоселе Пашковым, сыном еврея. Этого еврея, Фроима Пашкова, правые — в том числе и те же блестящие психиатры, коллекционеры, экономисты, полиглоты и путешественники — сознательно, как и Бейлиса, тащили на виселицу ради торжества идей биологического превосходства русского народа над прочими. Иоселе Пашков заикался.

Антисемитизм 1913 года — воинствующий, пламенный, яростный — станет одной из тех искр, которая запалит адский огонь в подвалах ЧК через какие-то пять лет. В этом огне сгорит затем почти все, что было золотым веком, непревзойденным 1913 годом, Россией, которая себя потеряла.

И в этом нет никакой справедливости — только ветхозаветная закономерность, беспощадные законы экономики, социальной физики и общественной химии, тлеющие цепочки невидимых взаимодействий друг с другом людей, счастливо лишенных возможности знать плоды своих сегодняшних дел.

И все это уже происходит в полуденном воздухе на веранде, уже занесено в черные столбцы цифр экономической статистики, уже разлито черным чаем в тонких фарфоровых чашках на хирургической белой простыне, на которую в непонятном смущении смотрит никогда не существовавший, выдуманный мной экономист Иван Иванович. Он вымысел, и он сейчас исчезнет. А его собеседница, университетская девушка, спрашивающая его об экономике России в 1913 году,— не уточнена, известна, обыкновенна и поэтому реальна. Ей, как и бабочке-паруснику Авинова, от России улететь невозможно. Она была и жила дальше, как есть и неизбежно будете жить вы.

Поэтому сто лет спустя уже есть такая же веранда, такой же стол, покрытый такой же скатертью. За ним читают что-то в газетах о платежном балансе, об оттоке капитала, о торможении промышленного роста, об индексе Джини, об эмиграции и о политических процессах, о нефти, пшенице и росте ВВП на душу населения.

А та книга, в которой уже написано о нас абсолютно все, и почти ничего переписать в ней невозможно,— эта книга уже стоит на полке в детской, где-то между "Мухой-цокотухой" и "Курочкой Рябой". Ее когда-нибудь достанут с полки и начнут читать вслух.

И все будет понятно, и ничего уже нельзя будет сделать.

Дмитрий Бутрин

Опровержение
В в подписи на странице была допущена ошибка. Авторы «Сравнительной статистической таблицы состояния вооруженных сил РФ 2013 года и России 1913 года» — Яна Лайкова, Сергей Осипов/«АиФ». Редакция приносит свои извинения

Весь 1913 год