Наталья Горбаневская умерла в 77 лет, в Париже. Родилась в Москве. Она была поэтом замечательной собранности, правозащитником редкостной преданности делу, концентрированной энергии, несокрушимой воли, диссидентом по самой своей натуре. Начав писать стихи в конце 50-х, за жизнь выпустила полтора десятка сборников. В 60-х стала появляться в Ленинграде. Приезжала — заочная студентка университета, по филологии — сдавать экзамены. Очень скоро передружилась с поэтами круга, к которому принадлежал и я, тогда же познакомилась с Ахматовой. Та оценила по достоинству и стихи ее, и личность. В какую-то из встреч ближе к 70-му я спросил, не попадалась ли ей такая «Хроника текущих событий». Машинопись с сообщениями об актах, как правило единичных, несогласия, противостояния властям. Она посмотрела на меня как на опасного недоумка, а то и похуже, но сказала, что слышала о ней и, если случится увидеть экземпляр, занесет. К тому времени она и была этой самой «Хроникой», выпуск ее держался в строгом секрете.
25 августа 1968 года в 12 часов дня она с шестью своими единомышленниками вышла на Красную площадь. Они развернули плакаты, центральным был «За вашу и нашу свободу!» — главный адресованный русским лозунг Польши. (Горбаневская, горячая полонофилка, восприняла участие Польши в подавлении Пражской весны особенно болезненно.) Их немедленно похватали люди из дежуривших на площади и увезли. Так прошла единственная в СССР демонстрация протеста против вторжения советских войск в Чехословакию. За следующий год она успела написать об этом книгу «Полдень». Ее арестовали и, используя возможности советской принудительной психиатрии, отправили в Казанскую тюремную лечебницу на два с лишним года. Это подорвало ее здоровье, но не сломило.
Одно из ранних стихотворений с пронзительной ясностью открывает смысл ее жизненной позиции как выпавшего предназначения: «Как андерсовской армии солдат, / как андерсеновский солдатик, / я не при деле. Я стихослагатель, / печально не умеющий солгать». Никаких громких слов, не поэт, а скромный стихослагатель — солдат армии вроде той, которой командовал генерал Андерс, набранной из польских беженцев, интернированных, прошедших через сталинские тюрьмы. Героев, брошенных в военную бойню на гибель. Или еще короче — брошенных: «Но преданы мы. Бой идет без нас. / Погоны Андерса как пряжки танцовщицы, / как туфельки и прочие вещицы, / и этим заменен боезапас». Мир пряжек, туфелек, танцовщиц прелестен, но на время войны не годен, а война идет всегда. В конце концов, и в этих строчках — между искусством и действительностью, красотой и правдой.
Общественные поступки Горбаневской были так же органичны, как писание стихов — идейные соображения находились на втором плане. Она вообще была, так сказать, естественно принципиальна. Как-то раз они с другом пошли в филармонию на концерт югославского симфонического оркестра. Началось с «Интернационала». Все встали — кроме нее и, из солидарности, друга. Вдруг она сказала: «Ах, так это же их гимн, югославский, не только мирового пролетариата» — и встала. Заиграли советский, она села. В те времена это был вызов, по последствиям не сравнимый с таким же сейчас, когда государственный патриотизм стал просто профессией. А в 90-х я оказался в Париже, когда умер Владимир Максимов, главный редактор «Континента», в котором Горбаневская сотрудничала. На поминках после похорон некто подвел к ней своего приятеля — познакомить. «А кто он?» — «Заведующий корпунктом “Правды”». – «С “Правдой” не знакомлюсь». И в доказательство спрятала руку за спину. Маленькая рядом с вальяжным перестроечным правдистом. Непреодолимая.
Она была бесстрашная, касалось ли это КГБ или поездок из Москвы в Ленинград на попутках (с деньгами у нее тогда было совсем туго). И это бесстрашие, когда она садилась в кабину к дальнобойщикам, и когда выходила с плакатом к Кремлю, и когда ее била тетка, выдававшая себя за случайную свидетельницу, создало в моем представлении артистический образ категории Рембо. В действии, а не с пером-бумагой. Горбаневская — адамант, как сказала однажды Наталья Трауберг, ее крестная мать.