Зверская духовность

Михаил Евланов (Гуськов) и Дарья Мороз (Настена): попытка играть духовно

Выходит фильм Александра Прошкина «Живи и помни» по повести Валентина Распутина: по сложившейся традиции кино это — не о том, что в книге, а «о другом». В результате не получилось ни о «другом», ни о книге

Андрей АРХАНГЕЛЬСКИЙ

Рядовой Андрей Гуськов дезертировал — сбежал с фронта в последний год войны, скрывается неподалеку от родной деревни. Об этом знает только его жена Настена, которая, вскоре забеременев от «пропавшего» мужа, от безысходности положения топится в Ангаре. Распутин написал знаменитую повесть в 1985-м: вещь вышла весьма беспросветная и даже отчасти антидеревенская, за что Распутину доставалось в свое время от своих, от «деревенщиков».

Сюжет без затей, как мы видим; такие вещи экранизировать очень сложно — где главное внутри, в головах у героев происходит. Тем более если режиссер фильма ставит перед собой взаимоисключающие задачи.

Например, пытается одновременно сделать и народный эпос, и личную драму. И поругать советскую власть, но при этом обязательно подчеркнуть, что люди-то у нас — «хорошие» («бабоньки» представлены героиней Анны Михалковой, которая иногда произносит  глубоко духовные монологи). А спросим про себя: где это там у Распутина «хорошие» люди? Где там вообще у него отдельные люди? Нет их. Потому что все в повести живут, ведомые коллективистской моралью крестьянской и к тому же прореженные моралью советской. Именно эта коллективная мораль и губит в результате Настену — это не сказано прямо, но вывод напрашивается.

Пора, наконец, констатировать, что даже хорошие режиссеры совершенно разучились снимать «советскую власть» и «войну». В фильме и председатель колхоза, и счетовод, и уполномоченный — все они в какой-то опереточной манере решены режиссером. Представители власти в фильме почему-то не разговаривают, а выкрикивают лозунги, а в праздники глупо гогочут. Так изображали красных комиссаров на немецких плакатах. Натужно и гротескно. Как будто режиссер силится показать, что-де начальство это заслано с другой планеты, чтобы погубить хороших русских людей.

После премьеры на «Кинотавре» Прошкина обвинили в том, что на экране зрители видят «звероподобных крестьян». На самом деле это лишь следствие растерянности хорошего режиссера Прошкина, который вынужден отсутствие глубины  в фильме компенсировать красивой картинкой — чтобы порусистее да помясистее, повсюду расставляя нехитрые  аллегории. При этом в фильме, как сейчас говорится, «много Бога». У Распутина про Бога почти нет, так, только туманные сетования на «судьбу», но режиссер решил сделать тему Бога основной. И поэтому и иконка на заимке случайно находится, и спустя 20 лет мы видим Гуськова — постаревшего, с глазами, полными духовности и смирения.

А вообще, конечно, никакие не герои в фильме, а детский сад какой-то. Главный герой ведет себя, как первоклассник. Между тем у Распутина точно сказано — у беглеца за плечами три года войны. Он дезертир, но все же фронтовик, себе на уме, а не трусливый мальчик. А в фильме именно трус показан — такой аллегорический, визжащий — которому и лес, и поле, как говорится, все время ему о его трусости напоминают. Отчего вся внутренняя трагедия героя мигом обесценивается. И еще пряжка от ремня ему случайно попадется в лесу — старая, от царских времен, режиссером подброшенная. И звероподобный Гуськов почему-то именно от этой пряжки прозревает окончательно и закатывает на весь лес истерику. Что же, мол, я наделал — предал не только советскую власть, но и все русское воинство вообще. Он рыдает, а режиссеру — связь с современностью: орлы царские на той пряжке, прямо как на сегодняшнем гербе.

Война окончена, и дезертир слышит, как люди в деревне стреляют в воздух. Зачем эта сцена нужна Распутину? Чтобы показать, насколько больно Гуськову чувствовать себя чужим на этом празднике. «Слышал ВАШ салют», — говорит он жене в повести. В фильме же герой тоже палит в воздух из ружья, нисколько не заботясь, что его могут услышать, и кричит что-то про победу. Ур-р-ра, мол.

И так во всем: герои фильма бережно произносят текст Распутина, совершая при этом прямо противоположные действия. Это старая, как мир, история: ты пеняешь режиссеру, что у писателя в книге ВСЕ НЕ ТАК, а он отвечает: «Мы снимаем про другое!» Фильм «по мотивам», отстаньте. Но зачем тогда вообще трогать классику? «Про другое» — так и брал бы нечто другое, при чем герои Распутина, его текст при чем?

На самом деле называется не «про другое», а адаптированный пересказ. Видели брошюры такие — «Хайдеггер за 90 минут», «Война и мир за 90 минут»? Вот, а это такой киновариант — скажем, «Жизнь деревни за час двадцать». Этой адаптацией сегодня вынуждены заниматься даже приличные режиссеры, которым государство выделяет деньги на кино: режиссеров просят делать кино пронзительное и духовное, но чтобы «молодежи было понятно». А режиссеры считают, что молодежи нужно все разжевывать, на пальцах объяснять. В результате получается комикс. Потому что режиссер  все время во время съемок себя словно одергивает — попроще, попроще — и получается не высказывание, а дайджест. Где есть два ключевых пункта — духовность и секс. Духовность повсюду в фильме рассыпана, и повсюду жаркое деревенское соитие.

Режиссеры опять получают запрос на «хорошее глубокое кино», о чем мечтали все 1990-е и почти все 2000-е, а его почему-то не получается. А просто для себя нужно снимать и про свое, а не «для молодежи» или кого-то еще. Такой парадокс творчества. Если снимаешь про то, что лично тебе важно, зрителю почему-то кажется, что это про него. А снимаешь специально для кого-то — получается в результате, что ни для кого. Потому что там, внутри фильма, «тебя нет», как говорила несчастная Настена несчастному своему мужу.  

 

Фото ЦЕНТРАЛ ПАРТНЕРШИП

Картина дня

Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...