Двадцать лет спустя

Ровно 20 лет назад главный редактор «Огонька» Виталий Коротич получил в Америке самую престижную для людей нашей профессии премию — Международный главный редактор года. В честь даты я попросил Виталия Алексеевича вспомнить свою работу в «Огоньке» той поры. Спасибо, Виталий Алексеевич, к которому с такой просьбой обращался не впервые, на этот раз не отказал. Его воспоминания-этюды мы публикуем в двух номерах

ВИКТОР ЛОШАК

Виталий КОРОТИЧ
Фото Льва ШЕРСТЕННИКОВА

Когда летом 1986 года я впервые вошел в редакторский кабинет «Огонька», там было все, как при прежнем хозяине. Под стеклом на письменном столе лежал список членов политбюро ЦК КПСС с приписанным возле каждого днем рождения, а также пометкой, кому в этот день печатать портрет цветной, а кому черно-белый. Судя по записям, приближался чей-то из начальственных дней рождения, а я не собирался эту традицию продолжать. Еще размышляя над порядком действий, позвонил в отдел ЦК и попросил прислать мне решение, согласно которому публиковались портреты. Ответ был гениален: «Такого решения нет, но, насколько нам известно, ни одного протеста не поступало…» По поводу того, что «Огонек» прекратил печатание именинных парсун, протесты, возможно, и были, но я их не слышал. Услышал я другое: «Ты знаешь, сколькие сильные мира сего на тебя обидятся? Зря ты так. Ведь все вернется, как было, и еще пожалеешь…»

 

Вскоре после того, как я принял «Огонек», несколько писателей пригласили меня отужинать с ними. И не в какой-нибудь харчевне, а за специально заказанным столом в ресторане «Украина».

Ожидали меня в ресторане люди неслучайные. Были это отобранные один к одному самоотверженные защитники русской души и национальной идеи, денно и нощно готовые сражаться с инородцами, капиталистами и другими разрушителями заветных достоинств. В прежнем «Огоньке» они опубликовали скандальную статью о том, как великого русского поэта Маяковского извели всякие нерусские люди. Позже о Есенине писали почти такими же словами. Я заранее знал, что за столом в «Украине» меня будут ожидать всемогущие Юрий Бондарев, Анатолий Иванов, Михаил Алексеев, Петр Проскурин, все как один Герои Соцтруда и прочая, и прочая. Так и случилось.

Под икорку и водочку мне разъяснили, что будущее—в моих руках и держать это будущее я должен крепко, как вот эту рюмочку. Если буду послушен, то мне и помогут, и защитят. В этом вот ресторане, за этим же столиком я по пятницам смогу найти всех или нескольких нынешних сотрапезников и по первой же просьбе мои проблемы мигом решатся. А нет—разорвут, по стенке размажут...

Очень было похоже на кино про мафию—собрались паханы и стращают малолетку. Я все это выслушал, скандалить не стал, извинился и пошел домой.

Через недолгое время Владимир Вигилянский (ныне пресс-секретарь Патриархии.—«О») опубликовал в «Огоньке» подробное исследование о коррупции в Союзе писателей, о том, как делят внеплановые издания и гонорары. Упомянутые писатели были среди главных героев статьи. Надо сказать, что незадолго до этого случился съезд писателей страны, где меня при помощи тайного голосования избрали одним из секретарей правления Союза писателей СССР. Поэтому долбали меня на всех уровнях и за поругание неприкосновенных, и за вынесение сора из избы, и еще много за что. Спрятаться было негде. Но я и не прятался; в «Огоньке» мы быстро приучились действовать в открытую.

 

У власти свои правила и собственные уровни отношений, которые не постигаются с ходу. Вспоминаю, как в начале 1999 года я встретился в Москве с Михаилом Горбачевым и, отступив в прошлое, рассказал ему, что восхищал американских студентов повествованием об избрании его, Горбачева, в генсеки. Мол, даже старый партийный бюрократ Андрей Громыко дрогнул тогда перед убедительностью идей Михаила Сергеевича и вопреки склеротичным коллегам выдвинул самого молодого кандидата на высшую в стране должность. «Ничего подобного,—отмахнулся от моего рассказа Горбачев.—Никакой инициативы Громыко не проявлял. За полчаса до заседания политбюро я пригласил его в кабинет и попросил выдвинуть меня в генсеки. Существуют же определенные правила…» Еще я спросил у Горбачева, почему он отправил в Беловежскую Пущу именно Ельцина разваливать Советский Союз? «Никуда я не отправлял его,—ответил бывший генсек.—Ельцин сам попросился туда в командировку, чтобы, по его словам, отговорить Кравчука рваться в самостийность. Есть же правила…» В каждой избушке—свои погремушки.

Помню, как в самом конце горбачевской должностной карьеры я предложил ему разослать письма мировым лидерам, недавно ушедшим в отставку (Тэтчер, Рейгану), и выступить в мировой прессе совместно с ними. Мы, мол, начинали процесс сокрушения ненависти как мировой идеологии, но не довели его до конца. Новые лидеры, приходящие в сегодняшний мир,—продолжайте! Мне долго хотелось, чтобы Горбачев стал инициатором чего-то вроде нового Хельсинкского акта, Декларации против ненависти. Позже, когда Горбачев уже разъезжал по свету, читая свои скучные лекции, я еще раз предложил ему двинуть такую идею, но он еще раз не решился. В течение долгого времени его приучали не доверять вольнодумцам. Он часто повторял: «Я знаю, кто стоит у либералов за спиной!» Но Горбачев редко оглядывался и не задумывался, кто целился ему в спину.

 

В публикации о Транссибе «Огонек» оказался точнее Генсека ЦК КПССЧерез полгода работы в «Огоньке» меня зазвал к себе в роскошную мастерскую, расположенную под крышами бывшей улицы Горького в районе ресторана «Арагви», Дмитрий Налбандян, народный художник СССР, лауреат всех советских премий, включая Ленинскую, Героя Соцтруда и прочая. Я оглядывал огромные рамы с портретами вождей, бывших и нынешних, наброски к ним, медленно продвигаясь к мольберту с большим недописанным полотном. Затем увидел и эту работу, еще непросохшую, но до боли знакомую по сюжету. Был изображен ликующий зал с ликующими представителями разных народов в национальных одеждах, с лицами, обращенными к кремлевской трибуне. А на трибуне стоял Михаил Сергеевич Горбачев, по-сталински аплодирующий навстречу залу. «Полагаете, пригодится?»—спросил я. «Не просто пригодится!—ответил Налбандян.—Уверяю вас, что через год, самое малое полтора, ко мне приедут из Кремля, аккуратно вынесут это полотно из мастерской и прикажут репродуцировать его во всех главных журналах страны, включая ваш…»

Слава богу, что не все прогнозы сбываются…

Моя мать—из старинного русского дворянского рода, а отец—из украинских крестьян. Оба они были беспартийными профессорами-биологами, которые с детства подробно объясняли мне, что ни от природы, ни от людей ничего нельзя добиться насилием. Я рос и формировался среди профессионалов высокого класса, где речь прежде всего шла об умении реализовать себя в деле. О подробностях привходящих, в том числе о национальном происхождении хотя бы кого-то из коллег, речь при мне не заходила ни разу. Позже мне объяснили смысл так называемой пятой графы (национальность) в советских анкетах, но я этим смыслом не проникся. Уважая свои национальные корни, я уважительно чтил и привычки с традициями окружающих меня людей. Поэтому, придя в «Огонек», тут же велел заклеить в анкетах отдела кадров пятую графу и не требовал ее заполнения. Со временем, когда некоторые из сотрудников стали публиковать воспоминания о совместной нашей работе, я узнал, что изъятие пятой графы из анкет удивило их больше всего. Предыдущий огоньковский редактор славился своим антисемитизмом, и, должно быть, на его фоне я выглядел странно. Но понемногу все привыкли. Только Егор Лигачев однажды заметил: «Что-то среди ваших авторов мало киргизских, эстонских и молдавских имен, а некоторых других многовато...» «Каких?»—спросил я, но Егор Кузьмич не ответил.

Кстати, об эстонских именах. Когда в Верховном Совете была создана комиссия по рассмотрению вопроса о независимости прибалтов, меня включили в нее по квоте Эстонии. «Мы хотим, чтобы нас представлял порядочный человек,—сказал эстонский депутат Пальм,—«Огонек» дает такую гарантию…»

 

Мы пытались проникнуться опытом предшественников, читали и публиковали многое из нечитанного раньше, забытого и утерянного до срока. Люди трудно врастают в переменчивые обстоятельства, во многих случаях они пробуют утянуть за собой привычные, но давно прошедшие времена и сохранить их возле себя навечно. Читая в редакции кипы готовых к публикации рукописей, я наткнулся в «Дневнике» у Корнея Чуковского на забавную запись о жилом доме, построенном в начале 30-х годов ХХ века для бывших царских политкаторжан. Корней Иванович с удивлением отмечает, что те настояли, дабы дом был возведен по всем канонам тюремной архитектуры и в окна были вделаны решетки. Согласно свидетельству автора «Мойдодыра», такое жилье заслуженным каторжанам и построили. Нам очень не хотелось возводить новый дом для «Огонька», чтобы в нем все было, как в старом, неудобном, но привычном…

 

В конце 1987 года мы отрядили своего сотрудника Дмитрия Бирюкова вместе с корреспондентом американского еженедельника US News and World Report Джеффом Тримблом в путешествие по Транссибирской железной дороге. Они должны были написать путевые очерки с двух точек зрения, «двумя перьями». Материал Бирюкова я запланировал в номер к 7 ноября—к 70-летию Октября. Очерк должен был поведать о переменах в Сибири, доказать, что горбачевская перестройка есть замечательная партийная затея, из которой произойдет счастливая жизнь. Вот такая была банальнейшая «датская» затея, как бы взятка партийному начальству. Дмитрий Бирюков сочинил все, как было ему велено,—в меру торжественно и скучно. Но в материале был абзац, где сообщалось, что, по данным сибирских ученых, уже сегодня 60 из 100 сибиряков поддерживают горбачевскую перестройку, то есть революционный процесс пошел в единственно правильном, указанном партией направлении.

Очерк вышел к 7 ноября 1987 года. А в докладе к этой же дате Горбачев сообщил, что все советские люди, как один, поддерживают перестройку. У него, значит, 100 процентов, а у нас на 40 меньше. Он есть лидер партии, которая никогда не ошибается. А мы? Мне тут же позвонил секретарь ЦК по идеологии Александр Яковлев с требованием немедленно убрать Бирюкова из редакции, да еще и с партийным взысканием. В достоверность цифр, ясное дело, никто не вникал (как выяснилось со временем, у горбачевской перестройки сторонников было куда меньше даже бирюковских 60 процентов). В Новосибирск немедленно двинулась грозная комиссия из ЦК для выяснения вопроса о наметившемся там вредном уклоне (позже Яковлев рассказал мне, что Горбачев позвонил ему на рассвете и кричал об антипартийном заговоре в Сибири).

В общем, около года после этого мы скрывали несчастного Бирюкова в недрах отдела информации, усвоив, что чиновничий образ мышления вечен; он только выражается с разной интенсивностью в зависимости от обстоятельств.

 

В середине 80-х годов ХХ века я жил в стокгольмском «Гранд-отеле» одновременно с приехавшими туда для выступлений американскими актерами Фрэнком Синатрой, Лайзой Миннелли и Сэмми Дэвисом. Звездная троица дала несколько представлений в самом большом зале шведской столицы с огромным успехом. Однажды за завтраком ко мне подсел их администратор и предложил учинить такое же представление в Ленинграде, благо до него из Стокгольма рукой подать. Я ответил, что замысел замечательный, но, мне кажется, идея сможет осуществиться чуть позже, когда в моей стране хоть что-то узнают хотя бы о Синатре и Лайзе. Администратор не сразу поверил, что у нас фильм «Кабаре» видели только на закрытых просмотрах, а Синатру, живого или киношного, знают в основном понаслышке, да и то не везде. Мы ведь столько десятилетий жили отрезанные от человечества, не видели как следует даже фильмов Чаплина, песни «Битлз» ловили сквозь вой глушилок, а современная живопись продолжала быть под запретом. Не верится?

 

В 1987 году «Огонек» решил устроить в дворце спорта «Олимпийский» концерт «Рок против наркотиков». Поучаствовать в нем согласился Майкл Джексон, шли переговоры с Полом Маккартни, а тогдашняя американская первая леди Нэнси Рейган обещала приехать и выступить перед концертом, потому что у себя в стране она опекала борьбу с наркоманией. Подготовка шла полным ходом. Когда знаменитые музыканты и певцы уже подтягивались к советской границе, мне позвонил Александр Яковлев, отвечавший в партийном политбюро за идеологию. «Как вы относитесь к тяжелому року?»—спросил он. «Да не очень…»—«И я не очень, но мы ведь можем не пойти на концерт, пусть другие порадуются…» Через день, когда тот же Яковлев пригласил зайти к нему в кабинет на Старой площади, тон его изменился: «Егор Лигачев на заседании политбюро сказал, что бороться роком против наркотиков—все равно что бороться против венерических болезней при помощи проституции. Запомните эту формулу, а остальным объявите, что концерт отменяется. Только не шумите избыточно—хуже будет…» Позже тогдашний министр культуры Захаров жаловался мне, что получил страшную выволочку от того же Лигачева за то, что даже идея такого концерта могла возникнуть в головах у советских людей. Прямо не верится, что все это происходило всего лет 20 тому назад. Многие проекты «Огонька», казавшиеся тогда отчаянными, сегодня выглядят вполне обыденно. Слава богу, что это так.

 

Публикация интервью с Маргарет Тэтчер вызвала поток... женских писемМаргарет Тэтчер в бытность ее британским премьер-министром несколько раз общалась со мной в Москве, а затем пригласила в Лондон и согласилась дать интервью для «Огонька». Время, избранное для интервью, было ранним—около 8 утра, и я спросил у госпожи Тэтчер, не разбил ли я ее день с самого начала, не лишил ли я ее завтрака. «Что вы!—воскликнула хозяйка премьерского кабинета.—Я вообще привыкла завтракать чашечкой кофе и таблеткой поливитаминов!»

Публикуя текст интервью, я упомянул о странной диете Маргарет Тэтчер, забыв о том, что у «Огонька» авторитет очень высок, а у заграничных рецептов—не ниже. Начали приходить письма от женщин, которые перешли на завтраки, состоящие из кофе и витаминов, но не запасались при этом энергией на долгий рабочий день. Я пытался объяснять некоторым из них, что в разных странах и на разных должностях—непохожие обстоятельства жизни, но не все верили сразу, настаивая на том, что британский премьер не ошибается ни в чем.

Сейчас один из московских таблоидов публикует какую-то «кремлевскую диету», в другом я прочел «диету бессмертия йогов». В общем, надо было мне тогда развить идею и придумать какую-нибудь «диету с Даунинг-стрит». Но «Огонек» не по этой части…

 

В конце 80-х я подружился с прекрасной норвежской актрисой Биби Андерсон, много снимавшейся у Ингмара Бергмана. Однажды она нанесла мне в Москве неожиданный визит. Биби вошла в кабинет, на ходу доставая из необъятной сумки нечто цвета хаки, смятое до невозможности. Еще она добыла из той же сумки и отдала мне письмо от брата Эрнста Хемингуэя, которого она только что посетила в Америке. «Эрнст,—гласило письмо,—считал, что чувство юмора сродни храбрости, и поэтому дарю вам одну из военных курток моего брата. Ваш журнал имеет на нее право». Куртка была как куртка, примерно 52-го размера. Я очень обрадовался и вместе с Биби Андерсон отнес хемингуэевскую одежку в наш тогдашний конференц-зал. В зале был стенд, заполненный дарами журналу: коврами с Лениным, снопами пшеницы и риса, бюстами космонавтов, вырезанными из реликтовых пней. Я давно хотел разобраться в этом нагромождении, но руки не доходили. Так или иначе, мы с норвежской актрисой нашли костюмные плечики, распяли на них куртку и водрузили ее в центре стенда. Письмо хемингуэевского брата я положил в карман куртки, предварительно сняв с него ксерокопию на память. С тех пор прошло много лет и сменилось несколько адресов «Огонька». Не знаю, куда подевались ковры и точеные пни, но жаль, если куртка не сохранилась.

 

Люди, выросшие в других условиях, не всегда умеют нас понять. Есть полуанекдот о том, как американский студент слушал рассказ о беззакониях, происходивших в сталинско-бериевское время, а затем поднял руку и спросил у профессора: «Раз такое творилось, почему же никто не вызвал полицию?»

Как-то известный английский писатель Дэвид Корнуэлл, широко издающийся во всем мире под псевдонимом Ле Карре, пожаловался мне в Москве, что люди на советских улицах производят на него впечатление толпы, беспрерывно ищущей выход из лабиринта, где все заблудились и отчаялись в поиске...

— Погоди, — перебил я собеседника. — Представь себе, что в твоей Британии разом расстреляли всю королевскую семью, всю палату лордов, весь или почти весь офицерский корпус, разогнали парламент, разграбили имущество миллионов людей, в том числе твое лично, ограбили и разрушили соборы всех религий, а самую мыслящую часть интеллигенции упекли в тюрьмы или вытолкали в эмиграцию. У крестьян-кормильцев отняли землю. Затем вас заставили пожить в таком состоянии лет 75, а после посоветовали восстановить все, как было. Сколько вам, леди и джентльмены, понадобилось бы времени для восстановления не то чтобы изящных манер, а подобия человеческой жизни?

— Не знаю, — хмыкнул мой погрустневший собеседник. — Я не умею мыслить такими категориями. Нужно очень многое знать, чтобы понять вас.

 

Когда я рассказываю сегодня молодым людям, что полуторамиллионные тиражи сочинений Чехова, Гоголя или Салтыкова-Шедрина, которые издавал «Огонек», расходились мгновенно и очереди на подписку стояли по ночам, на меня смотрят недоверчиво и сочувственно. С тем же сочувствием глядели на меня американские студенты, с которым я пытался поделиться впечатлениями от встреч с их нобелевским лауреатом и классиком Джоном Стейнбеком. Они его не читали и даже не слышали про такого. Как бы в развитие этих мыслей я приобрел на раскладке в московском Столешниковом переулке замечательный томик по названию: «Все произведения школьной программы в кратком изложении». Книгу явно придумали и составили люди, как бы извиняющиеся за рутинность школьных программ. Они кратенько пересказали для школьников, занятых бултыханием в жизненном океане, толстые тома, которых те никогда уже не прочтут. Кроме кратчайшего изложения («Война и мир». Том 1, часть 1. Июль 1805 года. В петербургском салоне графини Шерер собираются гости…») там есть еще куча полезнейших сведений об особенностях указанных книг («Преступление и наказание» Достоевского: «Центральный образ романа—Родион Раскольников. Его преступление—индивидуалистический бунт против порядков окружающей его жизни…»). Покупая книгу, я сказал продавцу, парню лет двадцати: «Мне все это читать приходилось. А теперь так просто…» «Да,—сочувственно покивал парень.—Мои старики тоже намучились…»

Народная библиотека классики, издаваемая «Огоньком»,—мост между умниками, читавшими нас раньше, и теперь. Хорошо, что их много и они перекликаются.

 

О подмосковных «люберах» именно «Огонек» рассказал первымПримерно через полгода моей работы в «Огоньке» нам удалось заснять на видеопленку тренировки военизированных групп в подмосковном городе Люберцы. Аккуратно подстриженные мальчики занимались боевым карате в специально оборудованных    подвалах. В свободное от тренировок время эти орлы одевались в подобие униформы черного цвета и ездили в Москву, где отрабатывали разученные приемы, избивая хиппи, панков, рокеров и других волосатых обитателей московских бульваров. Так называемые любера вели себя очень нагло и пользовались явным благоволением местных властей и Министерства внутренних дел. Обо всем этом мы и написали; публикация была замечена и щедро цитировалась мировой прессой. Через неделю мне позвонили по «вертушке» и сообщили, что я вызван на секретариат ЦК для обсуждения статей в «Огоньке», направленных на компрометацию советской власти и ее органов правопорядка. Обиженные нами органы представлял на секретариате замминистра внутренних дел по фамилии Трушин.

Председательствовал Егор Лигачев, и первое, что он спросил, было: «Вы с кем? В чьей вы команде?» Я еще не успел ответить, как прозвучал второй вопрос, более личный: «А вы сами, когда видите этакое лохматое, с цепями на шее, приплясывающее существо, вы-то сами не хотите ли взять его за эту цепь и?..»

Ответ мой был на научном уровне: «Весь опыт нашей истории свидетельствует, что, если человека избить, он не обязательно становится лоялен к властям».

Меня пробовал спасти один из руководителей военно-промышленного комплекса Долгих, кто-то еще говорил о потерянности нашей молодежи, которой никто не занимается. Но Лигачев жал на свои аргументы, не столько желая немедленно стереть меня в порошок, сколько показывая твердость собственных убеждений. Ко мне пришло ощущение, что, тронув люберов, мы невпопад влезли в какую-то чужую игру, ведущуюся высоко и серьезно.

Я был достаточно опытен и понимал, что с первого раза не разорвут, поэтому просто ждал, чем все кончится. Кончилось смешно; меня спас член политбюро товарищ Соломенцев, который с закрытыми глазами дремал все заседание, а затем вскинулся и, не обращая внимания ни на Лигачева, ни на остальных, произнес странную фразу: «Я вчера смотрел телевизор». Я тут же вообразил, как заседало брежневское политбюро, где такие маразматики были в большинстве. Вот спал человек, спал, а затем проснулся и сказал про телевизор, а мог про птичек или про жизнь на Луне. Соломенцев 40 минут рассказывал про все, что он увидел с телеэкрана, и спас меня, как легендарные гуси некогда спасли Рим своим гоготом. Лигачев скис. После бесконечного соломенцевского монолога он буркнул о важности разговора, который должен поднять, послужить и содействовать, и закрыл заседание. На этот раз обошлось. 

 

Фото из АРХИВА «ОГОНЬКА»

Картина дня

Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...