Коротко

Новости

Подробно

Время. Second hand

Журнал "Огонёк" от , стр. 15
16 лет назад, 8 декабря 1991 года, были подписаны Беловежские соглашения, положившие конец советской империи. Социологи тогда прогнозировали — потребуется сто лет, чтобы исчезло советское мироощущение. О том, как тяжело и болезненно переживается современниками разлом эпохи, новая книга Светланы Алексиевич «Время. Second hand (Конец красного человека)», отрывок из которой мы публикуем сегодня

Светлана АЛЕКСИЕВИЧ, писатель

Он долго не разрешал включать диктофон. Потом неожиданно сам предложил: «А вот это запишите… Это уже история, а не семейные конфликты — отцы и дети. Имя не называйте...» Говорил не всегда последовательно и не обращал внимания на мои вопросы. Это было похоже на разговор с самим собой или на продолжающийся спор с матерью.

 

— .. Вам все известно… Но… Но что мы можем сказать о смерти? Ничего вразумительного.

И-и… а-а… о-о! Абсолютно незнакомое чувство… С чего начнем? Давайте... У меня было обычное советское детство... И тридцать лет я прожил в СССР. До сих пор люблю советские фильмы, есть в них что-то такое, что не найдешь в современных фильмах. Я это «что-то» тоже любил... А что — не знаю. Я много читал, все тогда много читали... Я знал о челюскинцах и Чкалове... о Гагарине и Королеве... Но я долго ничего не знал о 37-м годе... Однажды раз спросил маму: «Почему умер наш дедушка?» — она упала в обморок. Отец сказал: «Никогда больше маму об этом не спрашивай». Значок с кучерявым мальчиком... Комсомол... И песни у костра: «Если друг оказался вдруг / И не друг, и не враг, а так…» И так далее… (Пауза.) Стандартная биография... Офицером мечтал быть всегда. Любимая детская игра: «Я — офицер! Я — офицер!» И падаю. Погибаю! Любимый писатель — Куприн. Тоже офицер! Нравилось, что он офицер... Красивая форма… Красивая смерть! Мужские попойки... Дружба! Это было привлекательно… это принималось с юношеским восторгом. И родители поддерживали. Они меня воспитывали на словах: «Человек выше», «Человека невозможно», «Человек — это звучит гордо». Я до сих пор не пойму, почему тогда было столько идеалистов? А сейчас их нет... Какой может быть идеализм у поколения пепси? Прагматики... Окончил военное училище и служил на Камчатке! У границы. Апельсины один раз в году — на Новый год. Снег и сопки. Через два года послали в военную академию — окончил с отличием. Очередные звездочки на погоны! Карьера! Похоронили бы на лафете с салютом… А теперь... Я занимаюсь бизнесом... Итальянская сантехника... Напророчил бы это мне кто-нибудь десять лет назад... Я бы этого Нострадамуса... Даже бить бы не стал — посмеялся шутке... Я был абсолютно советский — любить деньги стыдно, любить надо мечту... (Закуривает и молчит.) Жалко, что забывается многое... Забывается, потому что слишком быстро все происходило. Калейдоскоп. Сначала я влюбился в Горбачева, потом в нем разочаровался. Ходил на демонстрации и вместе со всеми кричал: «Ельцин — да! Горбачев — нет!» И даже расклеивал какие-то листовки. Говорили, говорили, говорили... Чего мы хотели? Наши родители хотели все говорить и все читать... а молодые? Мы… мы хотели жить, как на Западе. Чтобы у нас построили такие супермаркеты, как у них, и чтобы там все было. В то время в магазинах на прилавках стояли трехлитровые банки с березовым соком... и с капустой... Талоны на макароны, масло, крупу... В очереди за водкой могли убить. В 89-м году я вернулся из Афганистана... С орденом... Я думал, что я — герой, мы все, кто там был, герои. Вернулись на Родину, а Родины нет! Армия разваливалась... У нас в полку самолеты не летали — не было горючего. Экипажи сидели на земле — в карты резались и водку жрали. На офицерскую зарплату можно было купить десять булок хлеба. У всех — семьи, у меня — двое детей... собака и кот... Собаку перевели с мяса на творог. Жалко, что все это забывается... Офицеры… Мы по ночам разгружали на станциях вагоны, работали сторожами. Асфальт заливали. Вместе с нами работали ребята, кандидаты наук. Я научился класть керамическую плитку и устанавливать бронированные двери. И так далее... Но мы выжили! (Пауза.) Выжили... А что мы знаем о душе? Только то, что она есть. Я... мои друзья... у нас все нормально: у одного — строительная фирма, у другого — мясокомбинат... третий мебелью торгует… Один когда-то мечтал стать капитаном дальнего плавания, а второй — летать в космос. Ну, вот соберемся… Приносим дорогой коньяк, но пьем водку. Пьем водку и под утро пьяные обнимаемся и орем комсомольские песни: «Комсомольцы — добровольцы…/ Мы сильны нашей верною дружбой…» А о чем мы говорим? Мы говорим: «Беспредел! Сталин нам нужен!» А наши дети? Никто уже не мечтает летать в космос, никто не хочет быть капитаном дальнего плавания, все хотят стать бухгалтерами. А спросите у них о Сталине… Напрочь отрубило! Приблизительное представление...  Я дал сыну почитать Солженицына — он все время смеялся. Слышу! — смеется. Для него обвинение агент трех разведок — уже смешно. Он никогда не поймет меня...  и мою мать, потому что он ни одного дня не жил в советской стране. Моя мать… я… и мой сын… Мы все живем в разных странах, хотя все это — Россия. Но мы чудовищно друг с другом связаны. Чудовищно! Все чувствуют себя обманутыми...

… Я считаю, что социализм — это алхимия. Алхимическая идея. «К кому обратиться, чтобы вступить в коммунистическую партию?» — «К психиатру». В зале — хохот. А им… нашим родителям… моей матери… хочется услышать, что они прожили большую и не бездарную жизнь и верили в то, во что стоит верить. А что они слышат? Они слышат со всех сторон, что их жизнь полное говно… и у них ничего не было, кроме их чудовищных ракет и танков. Они готовы были отразить любого врага. И отразили бы! Но без всякой войны все рухнуло. Никто не может понять — почему? Тут надо думать… А вот думать они не умеют! Их не научили! Они умеют бояться. Страдать. Я где-то читал, что страх — это тоже форма любви. Кажется, эти слова принадлежат Сталину… (Пауза.) Сегодня в музеях пусто... А церкви полные, потому что всем нам нужны психотерапевты. Психотерапевтические сеансы. Мы — последние дети Великой мертвой империи. Страшное одиночество! У всех — от таксиста и клерка в офисе... до народного артиста... Все безумно одиноки! И так далее… так… Жизнь полностью переменилась. Мир теперь разделился по-другому: не на белых и красных, не на тех, кто сидел и кто сажал, кто читал Солженицына и кто его не читал, а на тех, кто может купить и кто не может. (Поворот в упор — ко мне.) Вы… наивные шестидесятники… Романтики! Вы думали, что коммунизм падет и русский человек сейчас же бросится учиться свободе — прежде всего он бросился учиться жить. Жить! Все попробовать. Вкусная еда, модная одежда. Он захотел увидеть пальмы и пустыню. Верблюдов... А не гореть и сгорать, все время бежать куда-то с факелом и топором. Нет...  просто жить...  как другие живут...  Во Франции и Монако...  Ведь можно и не успеть! Дали землю, но могут забрать, разрешили торговать, но могут посадить. Сверлит этот страх в мозжечке...  Надо скорее деньги зарабатывать! Никто не думает ни о чем таком великом… грандиозном… Первыми в космос полетели… танки клепали самые лучшие в мире, но не было стирального порошка и туалетной бумаги. Эти проклятые унитазы всегда текли! Полиэтиленовые пакеты мыли и сушили на балконе. А наличие в доме видеомагнитофона было вроде личного вертолета. Парень в джинсах… не зависть к нему, а декоративный интерес… Вот она — плата! Это была плата за ракеты и космические корабли… За великую историю, которой мы уже объелись... Хочется человеческого...

… В больнице… рядом с матерью лежала женщина… Когда я заходил в палату, то сначала видел эту женщину. Один раз... Я наблюдал... Она что-то хотела сказать своей дочери — и не смогла. Пришел муж… она попробовала что-то сказать ему — не получилось. Тогда она повернулась ко мне — м-ма... м-му... И я вижу, как она в отчаянии... как она в бессилии дотягивается до своего костыля и начинает бить им по капельнице. По кровати… Она не чувствовала, что она бьет…рвет… Она хотела говорить… Ну, а с кем сегодня можно поговорить? Я думаю: никто не понимает, что произошло...

… Я любил своего отца… Он был старше матери на пятнадцать лет, успел побывать на войне. Но война его не раздавила, как других... не привязала к себе, как к самому значительному событию жизни. Любил охоту, рыбалку. Два раза был женат... на красивых женщинах... Детское воспоминание…. Идем в кино, отец меня останавливает: «Посмотри, какая у нас мама красивая!» У него не было животного гонора войны, который есть у воевавших мужчин: «Выстрелил… Завалил… Мясо из него полезло, как из мясорубки…» Вспоминал только смешное... Как в День Победы они с товарищами пошли в деревню к девкам и взяли в плен двух немцев. Те в деревенский сортир залезли… Расстрелять жалко — война-то кончилась. Настрелялись. А подойти близко невозможно... Он считал, что ему повезло: могли убить — не убили, могли посадить — не посадили. У отца был старший брат... дядя Ваня… У того все сложилось по-другому, тот сидел. Через десять лет вернулся из лагеря с усохшей рукой, без зубов и с раздутой печенью. Вернулся на свой завод, на ту же должность, и сидел он в том же кабинете, за тем самым столом, что и до посадки. До того, как забрали. А за соседним столом сидел тот, кто на него донес, и он знал, что тот донес. Самое интересное... Вместе они снова ходили на собрания и демонстрации. Читали и обсуждали газеты. И так далее... Это наша жизнь... Представьте себе палача и жертву Освенцима, сидящих в одном кабинете… в одном окошечке бухгалтерии получающих зарплату. А некоторые... даже с одинаковыми орденами после войны… Дядя Ваня… это уже после... он вспоминал, что на допросах его так били, что он называл имена всех своих друзей и знакомых. Следователь мочился ему в ухо и кричал: «Ты умных… Умных вспоминай!» И он вспоминал… Потом он некоторых своих знакомых там… в бараках встретил… «Кто донес?» — спрашивали они. Кто донес? После допроса дядю Ваню приносили в камеру на носилках, мокрых от крови и мочи… В собственном говне… Кто донес? Я не знаю, где человек кончается...

.. Стариков наших жалко, конечно… Пустые бутылки на стадионах собирают, ночью в метро сигаретами торгуют... На помойках копаются… Но старики наши не невинны… Страшная мысль! Крамольная… Самому страшно…

.. Все это предисловие... предисловие к одной встрече, о которой я хотел вам рассказать. Может, это объяснит... Меня объяснит... мои отношения с матерью... Все объяснит... может быть... когда о таком читаешь в романе — не веришь. Выдумка! А в жизни бывает... Встреча с И Д. Дед одной моей девушки, на которой я собирался жениться. Моей невесты... Я с ним пил утром чай, обедал. И водку пил. Семья большая — внуки, праправнуки, зятья, невестки. Один зять — профессор! Иван Д., когда злился на него, всегда произносил одну и ту же фразу: «Да я таких… Они свое говно у меня ели…» К нему приходили пионеры, записывали воспоминания... При мне он уже болел, в школу не ходил, раньше выступал, завязывал красные галстуки... И так далее… так далее… Помню, как он рассказывал про Сталинградскую битву… как его контузило… «В бою… по далекой цели стрелять — это одно… Все стреляют. А вот так… вывести человека на расстрел… Человек стоит в трех метрах…» — «А как было в первый раз?» — «Не буду про это рассказывать…» — «Я хорошо стреляю… Но не смог бы вот так… в человека…» — «Полбутылки водки… и сутки сна…» Скучно не было. В последний раз… Я приехал летом в отпуск, жили все на даче. Уже заявление лежало в загсе. Старик с утра на огороде. Сажал, что-то там пересаживал: «Душа у меня крестьянская. Я в Москву из Твери в лаптях пришел». Вечером сидит на террасе, курит. Я узнал, что его выписали из больницы умирать. Рак. Но держался спокойно: «Я всю жизнь был материалистом, а перед смертью вот... к Богу пришел». Раз остались с ним вдвоем на пустой даче… женщины уехали в город… Скоро же свадьба! Двое мужчин вечером на пустой даче и бутылка водки. «Плевать мне на докторов! Я уже пожил». Я не сразу понял: ему нужен священник… он думает о смерти... Теперь неприятно вспоминать, а в тот момент было жутко и страшно интересно... А теперь неприятно. А теперь неприятно. Не помню, с чего началось...

«… Когда меня взяли на работу в энкавэдэ, я страшно гордился… купил себе хороший костюм…»

«… Для меня война была отдыхом… Расстреливаешь немца — он кричит по-немецки. А эти… эти кричали по-русски… в литовцев и поляков было легче стрелять. А эти — на русском: «Истуканы! Идиоты! Кончайте скорее!» К концу мы все в крови… вытирали ладони о собственные волосы… А чего это я тебе душу открываю? А? Молодой ты... я убивал врагов... понимаешь… Недобитый, он упадет и визжит, как свинья… харкает кровью… Мат стоял с обеих сторон… К концу смены нам приносили два ведра — ведро водки и ведро одеколона… Одеколоном мылись до пояса. Запах крови едкий… У меня была овчарка, так после работы она ко мне не подходила… Если попадался боец, которому нравилось убивать, его из расстрельной команды переводили в другое место. Таких не любили... Работа тяжелая... Ставишь человека на колени — выстрел почти в упор в левую затылочную часть головы… в области левого уха… Бойцов подбирали сильных, выносливых. Много было деревенских, таких как я. У меня осталась глухота на правое ухо, потому что стреляешь с правой руки… Пистолет системы наган. Рука отваливалась... Два раза в неделю — массаж правой руки и указательного пальца на правой руке. Массаж обязательно...»

«… Вручали грамоты... у меня их полный шкаф... Два раза в год — отпуск… отправляли с семьей в хороший санаторий… Там было отличное питание и лечение. По высшей категории!..»

«… Один раз… погрузили приговоренных на баржи и вывезли в открытое море. Руки сзади связали проволокой, камни к ногам, а одежду сняли… Бросали в воду голыми, чтобы рыбы скорее съели. Возвращаемся на пустых баржах — тишина мертвая. Ждем, что выйдем на берег… и нас там тоже... Жили все в постоянном страхе... Началась война. Я сразу попросился на фронт. Меня арестовали после Победы... Дали семь лет! От звонка до звонка отсидел. За что — не сказали...»

Утром я нашел причину... ерунду какую-то, чтобы сгинуть с дачи. Пропасть. Свадьба расстроилась... понятно... какая уже свадьба? Я недобыл до конца свой отпуск и вернулся к себе в часть. Признаться невесте... как? Что сказать? Она обиделась. Быстро вышла замуж за другого. Страдала. Да и я... Я женился через несколько лет... Ну, это давно было... уже забыто... А вот старик. Эта встреча! Конечно, когда перед тобой убийца... это интересно, чтобы там ни говорили, убийца не может быть обыкновенным. К нему тянет... всегда есть любопытство. Не стану скрывать свои чувства... У меня было сильное любопытство! К нему — да... к тому, как эта машина работала... Гениально придумано... Как будто это не человек придумал... такое совершенство, что ли? И тайна... тайна тоже была... А в конце все — жертвы. Машина запущена... маховик вращается... А виноватых нет. Не ищите! В конце цепочки в любом случае наткнешься на жертву. Пока не напился... соображал пока... Я смотрел на старика и думал: вот он, палач, хотя у него рак в последний стадии... насморк, но это — палач. Но это я так думал... вы так думаете... со стороны, а он ощущал себя иначе, потому что всегда чувствовал себя жертвой. У него и текст был, текст жертвы: «Под кроватью дома у меня годами стоял наготове деревянный чемодан: сменное белье, зубная щетка, бритва...» «Если кого-нибудь из наших забирали... никто не спрашивал: почему?» Я бы сейчас больше расспросил... Тогда еще молодой был, испугался. А кто об этом расскажет... Где почитать? Вокруг одни жертвы... Мы выросли среди жертв. Палачи молчат. Они в подполье... на связь с нами не выходят... Я хотел бы... потому как я тоже всякий... и черный, и желтый, и серый... И я — слабый человек... Не герой... Я хотел бы больше про себя такого узнать. Ну так... на всякий случай... «Топор хозяина переживет... — говорил старик. — Запомни! Книжки умные читаешь, я не читал, но ты мало что понимаешь. Спрашиваешь... (а я спрашивал) быстро ли кончается человек... насколько его хватает? Я тебе отвечу: ножку венского стула в задний проход — и нет человека. Ха-ха... нет человека... Одна фигня!» У кого еще спросить... Я хотел бы спросить, почему они не боялись смерти? Почему им не страшно было умирать? Может быть, все дело в идее... у них была идея. Умирать с ней не страшно. А нам страшно...

(В конце разговора он все-таки передумает и не разрешит печатать свой текст. Почему? Объяснить откажется. Во второй раз я найду его через десять лет. Говорить он не захочет, но с публикацией старой записи согласится. Отметит с удивлением: «Сегодня это интересно читать... Интересно не то, что с нами произошло, а именно то, что не произошло». Я призналась, что тут он прав.)

Иллюстрации KOMISSAR

Комментарии
Профиль пользователя