Причины, по которым боятся и ждут премьеры спектакля Кирилла Серебренникова «Господа Головлевы»
Серебренников - очень модный человек и режиссер. К таким, как он, часто приходят прогрессивно мыслящие люди, чтобы задать специальные концептуальные вопросы. К этим вопросам («По-вашему, скрытое сексуальное влечение Счастливцева к Несчастливцеву является сублимацией автора или его попыткой скрыть свои гомосексуальные комплексы?») очень сложно относиться всерьез, но нельзя и совершенно игнорировать. Люди сегодня не верят простым словам об искусстве - они хотят, чтобы все было сложно, запутанно и по Фрейду. В соответствии с этой установкой Кирилл Серебренников будет уверять нас, что премьера «Господ Головлевых» - это, ежу понятно, вещь концептуальная, пьеса о конфликте верха и низа, что его интересует физиология и тема семьи, как табу. Новое искусство - это скандал и много непонятных слов, уверено общество. А потому всю эту ахинею про «верх» и «низ» будут радостно перепечатывать друг у друга глянцевые издания.
С модным и современным на самом деле не все гладко и просто. Главные премьеры Серебренникова за последнее время (помимо «Голой пионерки») - постановка двух классических для русского театра вещей: «Мещан» Горького и «Леса» Островского. На этой неделе, 7 и 8 октября, выйдет уже третий глобал - спектакль «Господа Головлевы» с Евгением Мироновым в главной роли. Критики отмечают, что такая тенденция - обращение к классике - это обычная попытка успешного режиссера спорить с классическими постановками. Но с «Головлевыми» еще до премьеры вышла какая-то загадочная история: сам Серебренников признается в интервью, что не понимает, почему все испытывают такой противоестественный интерес к спектаклю: «Меня так настойчиво не расспрашивали никогда прежде».
А чего же он хотел? «Головлевы» - слишком странная вещь даже для русской литературы, не говоря уже о театре. В ней нет никакой надежды, никакого лучика света в темном царстве. Салтыков - чуть ли не единственный русский литератор, который знал российскую власть изнутри (20 лет чиновничей карьеры, рязанский, а затем тверской вице-губернатор). Но «Головлевы» - это не о российской бюрократии (ее он, по крайней мере, описал с юмором), а о странности русского характера: о том, что главной радостью в жизни наш человек часто полагает принесение неприятностей другому, хоть бы и ближайшему родственнику.
Странный писатель, странная вещь. Непонятно, зачем Серебренникову, находящемуся на пике популярности, браться за совершенно мрачный, беспросветный материал? Прекрасно зная, чего все от него ждут (скандала, рекламы, тысяч иудушек в костюмах от Армани), он поступает ровно наоборот: никакой рекламы, пьеса задумана как камерная, идет на Малой сцене МХТ. Никакой помпы - все всерьез и скромно, тихо. Такое ощущение, что Серебренников и хочет, и не хочет этого спектакля. Отчего зрители так ждут и, может быть, даже боятся «Головлевых»?
Причина № 1/ Серебренников сделал себе имя как нарушитель спокойствия, символ нового поколения зрителей - деловых и целеустремленных. И первые его пьесы (начиная с «Пластилина») были рассчитаны именно на такого человека: жесткие, хлесткие, бьющие наотмашь, но выводящие зрителя как бы в новое киберсуперпространство. Эти спектакли были рассчитаны на «человека, который изменился» (ключевая идея искусства 90-х: русский человек, за 15 прошедших лет переживший то, что иные народы за 200 лет, не мог, не имел права не стать другим). «Головлевы» же - это вещь о том, что человеческая природа не меняется никогда и никак- разве только в худшую сторону. Возможно, Серебренников к ужасу своему осознал, что никаких существенных изменений в русском человеке за эти 15 лет не произошло - и выбранный им материал подтверждает эту догадку. Это серьезный удар для тех, кто все еще верит, что новые компьютеры и стиральные машины способны сделать нас лучше, чище.
Причина № 2/ Известно, что одна из основных тем спектакля - эрзац. Которым вначале кормят человека, а потом он и сам, превращаясь в эрзац, требует его уже для всех остальных. Головлев - важнейший персонаж для русского театра: это подсознание, запретная зона русского человека, его потаенные комплексы. Причина всех бед, считал Салтыков, в том, что у нашего человека - несмотря на показную духовность - нет строгих представлений о морали, нравственности, общественных нормах. На этом месте - пустота, ноль, и эта пустота замещается всяким эрзацем и суррогатом. Эту пустоту и сегодня стремятся опять не заполнить, а заболтать - при помощи всяких телеаншлагов, - тем самым лишь загоняя болезнь внутрь. Иудушка - это закономерный итог такой эрзац - кормежки: а потребитель эрзаца (он же - зритель) в соответствии с законом должен быть проинформирован о последствиях.
Причина № 3/ Помещение уже отмеченного печатью телестрадания Миронова в пространство «Головлевых» есть еще одна попытка вернуть на театральную сцену настоящего, полноценного мерзавца: зло у нас в последние годы рисовалось все больше компромиссно, в духе «все относительно». Образы законченных мерзавцев тем не менее обладают большой притягательной силой. Это попытка Серебренникова отыскать «своего» героя - пусть со знаком минус, но цельного, масштабного.
Причина № 4/ Разгребая все эти завалы, Серебренников на всех парах движется к русскому классическому театру, который всегда по мере сил пытался ставить неприятные вопросы и отвечать на них. Серебренников, таким образом, не столько ниспровергатель, сколько абсолютно реальный продолжатель отечественных театральных традиций- просто в несколько более модных словах. Только никому, слышите, -т-с-с - об этом не говорите. Говорите о том, что это спектакль о сублимации, табу и скрытой сексуальности.