Палачи лежат в почете

От столичной Сретенки и Рыбникова переулка — места, где я родился и жил в начале 50-х годов прошлого века, —переулок Варсонофьевский находится всего в пяти минутах ходьбы. И я хорошо помню, что мои родители, да и вообще многие москвичи старались обходить его стороной. Долгое время я это связывал исключительно с седой стариной. А точнее, с располагавшимся когда-то в этом месте Варсонофьевским монастырем «что на рву». Последний в XVII веке вошел в отечественную историю мрачными событиями, разыгравшимися после смерти царя Бориса. По приказу самозванца Лжедмитрия I, прозванного в народе Гришка Расстрига, в монастыре были похоронены царские жена и сын, убитые по его же повелению, а также перемещен из кремлевского Архангельского собора на здешнее кладбище «для убогих» прах и самого Бориса.

С тех пор за этим местом закрепилась худая слава. Однако истинная причина была связана совсем с другим. До 1917 года переулок с Рождественки открывала гостиница «Берлин» (д. 1/12) и замыкал у Большой Лубянки особняк страхового общества «Якорь». До революции  нумерацию в Варсонофьевском переулке привыкли отсчитывать от дома № 1. А после, когда поменялись и логика и суть, вернее было бы начинать от дома напротив (№ 2/10). Ибо в нем разместилось общежи-тие организации, которая со временем прибрала к рукам добрую половину строений в переулке. В том числе и угловой особняк бывшего страхового «Якоря», в котором была устроена первая штаб-квартира этой самой организации. В течение 70 последующих лет аббревиатура на бланках этого учрежде-ния не раз менялась: ВЧК (Всероссийская чрезвычайная ко-миссия), ОГПУ, НКВД, КГБ. Но однажды утвердившись, эта ор-ганизация расползлась по соседним кварталам некой особой зоной, про которую тут же начали говорить: «Там, где когда-то находился Госстрах, теперь поселился Госужас».

РАБОТА «ПОД КЛЮЧ»

Поначалу «Госужас» разместился компактно. От прежних хозяев в просторном вестибюле сохранилась роскошная двух-маршевая лестница. На ее первой площадке в нише стены стояла статуя античной богини с фонарем в высоко поднятой руке. Новые владельцы поставили ей в ноги пулемет. Получилась незамысловатая аллегория: буржуазный фонарь добросовестно высвечивал арестованных и их родственников, пытавшихся навести справки о родных и близких; а пулемет символизи-ровал «жизненную перспективу» для всех попавших под беспощадную чрезвычайную руку.

Задача уничтожать оппонентов новой власти была поставлена вождями революции перед организацией изначально. Со-держательная часть работы учреждения состояла именно в этом — в физическом истреблении неблагонадежных элемен-тов. ЦК большевистской партии в ответ на жалобы граждан, возмущенных жестокостью и многочисленными беззакониями со стороны чекистов, принял 12 декабря 1918 года уникальное постановление — «О непогрешимости органа, работа которого протекает в особо тяжелых условиях».

 Процедура «непогрешимой работы» сложилась следующая. Сначала первые на Лубянке лица направляли на самый партийный верх служебную записку, откуда документ возвращался с лаконичной резолюцией руководства «Прошу доложить!». Фактически это было распоряжение представить предложения по ликвидации. Утверждать эти предложения Кремль предпочитал в устной форме. Однако, как выяснилось позже, совсем замести следы все равно не удалось. Бдител-ное чекистское начальство — например, тот же Абакумов — в случае устных распоряжений обязательно подстраховывалось пометкой на документах «Согласие  тт. Сталина, Молотова получено»—и проставляло дату.

По требованию Хрущева в 1960 году была создана специальная комиссия по расследованию сталинских преступлений. Во главе ее поставили тогдашнего председателя Комитета партийного контроля (КПК) ЦК КПСС Н. Шверника. Последний, типичный представитель сталинской номенклатуры, вместе с другими членами комиссии тормозили дело, как только могли. Но по инициативе Хрущева в комиссию была включена старая большевичка О. Шатуновская, только что вызволенная из колымской ссылки. В результате ее настойчивости на стол Хрущева и легла бумага из КГБ, из которой следовало: с 1.01.35 по 22.06.41 в стране было арестовано 19,84 млн «вра-гов народа», из них 7 млн расстреляно.

ОПЕРАТИВНОЕ ИСПОЛНЕНИЕ

Понятно, что при столь гигантском масштабе «выбраковки» человеческого материала процедура приведения приговоров в исполнение должна была быть максимально простой и быстрой. Она такой и была.

В первой штаб-квартире ЧК на углу Варсонофьевского и Большой Лубянки прямо за начальственными кабинетами, где было так удобно вести ночные допросы и подписывать ордера на арест, находился небольшой, но высокий, в два этажа, полуподвальный зал, напоминающий корабельный трюм. У страхового общества в «трюме» размещался архив. От тех времен посредине зала осталось несколько небольших комнат-сейфов. «Черти драповые», как любовно назвал чекистов М. Горький, затащили в зал тюремные нары, а глухие комнатки приспособили для расстрелов. Из-за исключительно добротных стен грохот пальбы на улицу не проникал. Ну а из тех, кто, доставленный на «корабль смерти», мог лично слышать и видеть, чудом уцелели лишь единицы. Например, высланный из России в 1922 году писатель Михаил Осоргин. Вот его описание, относящееся к 1919 году: «Пол выложен изразцовыми плитками. При входе — балкон, где стоит стража. Балкон окружает яму, куда спуск по витой лестнице и где 70 человек, в лежку, на нарах, на полу, на полированном большом столе, а двое и внутри стола — ждут своей участи. Участи — пули»...

 Со временем очередь двигалась все быстрее и быстрее. К тому времени, когда одухотворенный профиль товарища Дзержинского вернулся сюда мемориальной доской на фасаде здания, на процесс «приведения в исполнение» отводились максимум сутки. В 1930 — 1940-х годах работы на Варсонофьевском оказалось особенно много, и тогда заключенных стали выводить во двор (уже в нижнем белье) и ставить к стенке там. Когда расстрельный «сеанс» завершался, грузовики вывозили страш-ный груз для тайной прикопки на столичных кладбищах и подмосковных «полигонах» НКВД. Тела наиболее значимых «врагов народа», как правило, отправляли для анонимного сжигания в единственный тогда в столице крематорий на Донской. В конце 30-х годов прошлого столетия бывали периоды, когда это мрачное творение архитектора Осипова работало с предельной нагрузкой. Дым поднимался подчас к самой вершине Шуховской башни. И тогда ничего не подозревавшие окрестные жители простодушно приникали к окнам, предрекая скорый дождь или снег — в зависимости от сезона. 

БОЙЦЫ НЕВИДАННОГО ФРОНТА