Перерыв Витийкина

НИИ изучения полусферических недоразумений города П..децка виден каждому местному жителю, где бы он ни вздумал замереть столбиком, подражая мелкому степному зверьку. Величественное здание зыбуче-песочного цвета вздымается на холме, а венчает его антенна в виде указующего в небо перста. Любой институтский служащий знает, что прийти на работу и оказаться на ней — вещи разные, вплоть до взаимоисключительности, поскольку служащему надобно, миновав вертлявую, охраняемую охранником дверь, подняться еще на лифте до нужного этажа, и вот тут-то иные чувствительные особы, к числу коих относился Никодим Вельяминович Витийкин, каждодневно испытывали внутреннюю бурю эмоций, чью основу составляли ненависть, презрение, уныние и гадливость.

Живые люди портятся не так быстро, как мертвые, но все-таки они портятся. Никодим Вельяминович понимал сие вполне благополучно. Другое возбуждало его — скорбь. «Зачем, — думал он, — нужны те, кто испорчен заведомо, кто даже в силу своего плоского добронравия всю жизнь, от начала до конца, манкирует божиим замыслом? Зачем нужны те, кто едет со мной в лифте? На что они годятся? К чему они?»

А обширный лифт здешний, надобно вам сказать, имел склонность подниматься на высоту о двадцати четырех этажах; причем двигался степенно, выдерживая многозначительные паузы перед каждым шевелением дверями, чем окончательно бесил несчастного Витийкина. Никодим Вельяминович уподобился служить на самом последнем этаже института, поэтому к абсолютному большинству коллег у него сложилась вполне обоснованная претензия. Он никому не отравлял жизнь хождением по этажам, тогда как прочие вменяли себе в обязанность непременно использовать случай да и зайти в лифт этаже так на третьем, чтобы потом совершенно бессмысленно проехать на седьмой. А там, на седьмом, кто-нибудь, всунув радужную рожу промеж дверей, конечно, интересовался: «Ой! А это вы вниз едете?», злостно игнорируя факт движения лифта в противуположную сторону.

 — Нет! Нет! — оживленно принимались чирикать пассажиры, колыхаясь и тесня друг друга. — Нет! Нет! Мы вверх едем! Вверх!

 — А… — говорила рожа и запрыгивала в кабину. — Ну так я с вами все равно поеду. У меня и там тоже… дела.

«Царица небесная! — почти рыдая, думал в такой момент Никодим Вельяминович, оглядывая рожи вокруг себя. — Какие здесь могут быть у них дела?!»

И правда ведь. Чтобы погрузиться в отчаяние безвозвратно, достаточно окинуть беглым взором этот насекомый сброд. Какие-то тетушки с желтыми бумажками в руках, с вечным одеколонным (от тетушек) запахом. Дяденьки в кургузых пиджачках, с папочками. Серость и добродушная мгла…

Натурою Никодим Вельяминович вышел эксклюзивной, с положительными начатками гениальности, в чем сам не стеснялся признаваться. Вот и жена его постоянно на него фикала: «Тоже мне гений нашелся!» Признавала, значит, гордая баба.

Однако жизнь Витийкина не баловала, а как раз обратно — выматывала у него всю душу, дразнила несбыточными призраками миражей, третировала досадами, роняла плашмя оземь без всякой соломки и медленно, тщательно глумилась. Одна работа чего стоила! Один только лифт!

В роковой для себя день Никодим Вельяминович традиционно поднялся к месту работы, на двадцать четвертый этаж НИИ, по обыкновению прокляв все. Дальнейшие действия Никодима Вельяминовича также характеризовали редкостное обыкновение вкупе с традиционализмом. Он вынужденно поздоровался с рядом сотрудников, имеющих, надо полагать, сомнительную честь для себя и вполне определенное горе для Витийкина работать с ним на одном этаже, а значит, попадаться ему на глаза ежедневно. Затем он включил электронно-вычислительную машину, чтобы в течение примерно одного часа с четвертью проделать ряд установленных незнамо кем, когда и с какой целью операций, суммарное значение которых колебалось от почти бессмысленного до откровенно бесполезного. Иногда звонил телефон; домогающийся абонент узнавал, что попал не туда, и отключался. Через минуту звонок звучал снова, через две минуты повторялся опять — всего раза четыре. Такое происходило регулярно, являясь частью работы в общепринятом понимании. С точки зрения вышестоящего руководства, прилежный, тем более ценный, сотрудник выглядит именно шуршащим газетами супротив гундящей электронно-вычислительной (реже счетно-аналитической) машины, периодически снимающим телефонную трубку, дабы с полагающейся строгостью ответствовать в нее:

 — Нет! Ведь я же вам сказал! И больше не звоните сюда!

Ценный сотрудник мог перманентно курить в специально отведенном для того месте, уединяться в туалете на длительное время, изучать каноны визуального разврата, протяжно смеяться над несмешными вещами. В общем, многое чего мог, но при одном условии! Если он всегда, при любых внезапных инспекциях со стороны начальства, рьяность которого порой была достойна лучшего применения, аргументированно давал понять: он загружен делами настолько, что работать хоть со сколь-нибудь видимыми результатами не в состоянии — причем уже очень давно.

В сотый раз сверив зреющее нетерпение с показаниями кабинетных часов, Никодим Вельяминович принимался через окно тоскливо озирать стелющуюся далеко внизу дымку серого цвета. Городской вид, пропущенный сквозь немытое веками оконное стекло, придавал законченность мыслям о необходимости революционных потрясений, а также непременной гибели во имя торжества гротеска — гибели ужасной, но обязательно безболезненной.

Наконец циферблат показал час дня. Собравшись с духом, Никодим Вельяминович вышел на общую площадку этажа, где находилась дверь лифта, две туалетные двери, штук восемь других дверей непонятного назначения с совершенно никчемными за ними людьми. На площадке всегда витал идиосинкразически обусловленный запах пищи. Впрочем, к запаху Витийкин давно привык, воспринимая его как давно просроченное искушение.

Столовая — она же кафе, иногда бар, а для некоторых ресторан — располагалась в соседнем здании, которое с институтом соединял крытый переход на уровне второго этажа, заполненный уродливыми лианистыми деревьями в кадках. Сегодня очередь в столовой составляли две дамы — давно располневшие, подозрительно замужние, по определению тупые и считающие себя проголодавшимися. Одна из них успела нагрузить поднос котлетками, марципанами, жирным бараньим боком, залитым густой подливою, салатиками такими и сякими (дабы уважить мечту о похудении), какими-то соками, какими-то чайками с вафельками, после чего размеренно отплыла в зал, бросив через плечо своей товарке:

 — Что-то сегодня и аппетита, прямо, нет…

Никодим Вельяминович с судорогою передохнул и воззрился на единственное одушевленное тело, вставшее на его пути к обеду.

Мадама сравнительно необъятных форм, покрытая зеленым платьем с брошью, думая, что она вытягивает давно исчезнувшую в туловище шею, нависла плоским лицом над лотками с яствами.

 — А это что? — спрашивала она у замызганной девочки на раздаче, осторожно тыкая коротким до убогости указательным пальцем в коричневую субстанцию.

 — Бефстроганов, — отвечала девочка.

 — А с чем он?

 — Где?

 — Вот. Тут вот.

 — А… Это соус такой. Пикантный.

 — Свежий?

 — Сегодня только приготовили.

 — Нет, — говорила тетушка, убирая пальчик. — Не буду.

«Йоп твою мать!!!» — неожиданно взорвалось внутри у Никодима Вельяминовича.

Позднее в официальном заявлении городских властей, адресованном жителям П..децка, действия гражданина Витийкина в институтской столовой назовут «вышедшими за рамки правового поля» и «нуждающимися в особой оценке экспертного сообщества», но, по сути, реакция нашего героя легко прогнозируема; и кто знает — ходи промеж нас больше людей с положительными начатками гениальности, какая бы нарисовалась статистика инцидентов, подобных тому, о котором мы ведем сейчас речь?!

Тетушка, которой предстояло перевернуть жизнь Никодима Вельяминовича, все еще застила ее, продолжая осведомляться и пуская в ход короткий пальчик:

 — А скажите, а эти щи, они очень кислые? А то мне кислого нельзя.

 — Сутошные, — терпеливо объясняла замызганная девочка.

 — Да? Сутошные?.. Не знаю, взять, что ли… Ну, положите чуть-чуть. Я много не буду… Ой, чтой-то я салат-то не взяла. Мать честная! Ведь думала же!.. Так какие тут у нас?..

 — Сырный есть, витаминный, со свежими овощами. Еще фруктовый.

 — Ой, а вы видели — на прошлой неделе по телевизору показывали, как ее?.. Ну передачу, ведет ее еще такой, с усиками… Говорил, что неправильно так салат делать. Надо кожицу с апельсина снимать.

 — Снимаем мы…

 — Да не ту! Не кожуру, а кожицу. Которая вот прямо с долек.

 — Вы брать будете?

 — Конечно! Конечно!.. Порции у вас какие-то маленькие.

 — Возьмите две.

 — Две советуете, да?.. А не много?

 — А вы в одну тарелку положите.

 — В одну. Правильно. Я сама и не додумалась. Молодец! Что значит — голова молодая. А тут к обеду уже так забегаесси, себя не помнишь… Ага, теперь гарнир. Что у нас здесь?

 — Гречка, рис, картошка молодая.

 — Молодая? Это почем же?

 — Я не знаю. Там, сзади вас, меню висит.

Тетушка обернулась к меню, по-прежнему не замечая смертельной для себя опасности.

 — Так, меню-у… меню-у… Так оно у вас за вчерашнее число!

 — За вчерашнее разве?

 — Ну да!.. Сегодня какое у нас — пятнадцатое?

 — Четырнадцатое сегодня.

— Ах, да-а! Четы-ырнадцатое! Я-то что!.. Четырнадцатое, конечно. Это я с прошлым месяцем перепутала… Так, и где здесь?..

 — Ниже. Ниже смотрите. Там, где зачеркнуто.

 — Не вижу… Ах, вот это, что ль?! Двадцать восемь. Картошка?! Двадцать восемь?!

 — Молодая.

 — Нет, ну понятно, что молодая… Двадцать восемь…

 — Брать будете? Люди ждут…

 — Нет, беру, беру! Конечно… Ой, только масло много не ложите. Мне жирного нельзя.