Трое в доме, не считая собаки

Сладкая боль: мягкая лапка двигает сердце то влево, то вправо. От этого она проснулась. Непривычное торканье в груди неприятным не было, но почему-то рождало тревогу. Маня опустила руку, привычно ища Баську. Сейчас она на нее прыгнет, оближет ей морду, и тревога уйдет. Баська — сердечный лекарь. Собственно, и так нормально. Мягкая лапка — даже приятно. По-своему… Но Баськи под рукой не было. «Ба-а-ась!» — хрипло от сна позвала Маня, Баська не прыгнула, а сердце уже колотилось как сумасшедшее.

Она лежала в самом углу, оскалив зубы, на нижней губе у нее присохли таблетки феназепама. Собака была твердой и холодной.

Маня закричала. Но тут же закрыла себе рот ладонью. Смерть холодом схватила ее босые ноги и как-то сноровисто, будто всю жизнь знала как, стала по ней карабкаться вверх и вверх на встречу с колотящимся сердцем. «У девочек не бывает инфаркта», — сказала она, даже, кажется, вслух. «Еще как бывает!» — ответила та, что уже была где-то в районе пупка и присела передохнуть в ямке.

И тогда Маня закричала, не перекрывая рот. Одновременно (вот ведь подлая человеческая природа, думала она) успела снять с холодной Басиной губы таблетки. Они были чуть влажные и распались в пальцах. Можно сказать, что они вмиг исчезли. В дверях стояла мать. Черные подглазья, старая бумазеевая ночнушка и распластанные в сбитых тапках ступни.

— Бобик сдох, — сказала Маня.

Вид матери был так удручающе жалок, так беззащитен в присутствии смерти, что этот «Бобик» случился на языке сам. Ей давно отец объяснял секрет «другого имени». Назови близкое чужим именем, и оно, близкое, перестанет быть им, новое имя отторгнет боль.

Вот и лежащая на полу Бася — вовсе не ее подружка, а чей-то там приблудный Бобик пришел — не звали — и сдох.

Слышишь, бедная моя мама. Это Бобик. Мы его не знаем. Он не наш.

— Это дворники-сволочи! Нарочно разбрасывают у подъезда отраву, — закричала мать.

— Маруся! Ты этого не знаешь, — криком на крик отвечает бабушка Маша, она смотрит из-за спины матери. — Зачем ты так о людях?

Смерть же окончательно растворилась в ямке пупка. И Маня подумала, что даже смерть их не выносит — мать-сквалыгу и бабушку — теоретика справедливости.

— Дворники, дворники! — верещит мать, и лицо ее покрывается красными пятнами в самых что ни на есть неподходящих местах — в подглазье, на лбу и под носом. Ну что стоит пятну сесть на щеки и придать матери свежий морозный вид, так нет же. У нее все не так.

«Бабахнуть бы чем-нибудь, — думает Маня. — Интересно, сколько стоит граната?» Она делает ладонь лодочкой, мысленно кладет в нее гранату и… Тогда бы она, наверное, успела догнать Баську на дороге к главной переправе. Интересно, там все еще Харон или у них тоже ротация кадров? Она даже повторила вчера или позавчера эти слова за телевизором. Ро-та-ция. Ция. Тора. Дров. Харон бы удивился ей на переправе и даже спросил: «У вас уже девочки умирают от инфаркта?» И тогда она сказала бы ему то, что не сказала «сквалыге» и «теоретику». Она не сказала главного: «Бася съела мою смерть, а это нечестно. Я пошла за ней».

Но сейчас она молчит. Застывший комок жизни возле застывшей смерти.

— Звони отцу, — сказала мать. — Пусть вывозит труп.

«Вот ему я скажу, — думает Маня, — пусть мучается. Он же виноват».

Сладкое это чувство — растворение собственной вины в вине чужой. Так же хорошо, как и перемена имени. Втолкни собственное свинство в пространство свинства другого — и тебе уже покойно и почти хорошо. Нет, конечно, не совсем хорошо, но частично — будто расстегнули тугой пояс. Полегчало.

Отец приехал быстро. Долго звонил в дверь, потому как мать забрала у него ключи сразу и навсегда. Правильно, с какой стати, если он живет в другом доме. Теперь пусть стоит и звонит до посинения. Бабушка в сортире. Мама рисует подглазья. На синем черное — атас. Маня стоит под дверью. И только когда они обе — бабушка и мать — начали на нее орать, Маня впускает отца. Он проходит мимо нее, как мимо стенки. Молчит, глаза у него красные. Сколько разноцветного вокруг.

— Не высыпаешься? — ядовито спрашивает мать.

«Фиг он вам что-то скажет», — думает Маня. Отец берет уже завернутую в старое детское одеяло Басю и идет к двери. Маня плетется следом. Когда открылась дверь лифта, он шагнул в него, а двери стали смыкаться, Маня торжественно и громко сказала в щель: «Бася съела мою смерть». «Теперь он вернется, — думает она. — Мне бы сказала такое дочь, я бы вернулась и вытрясла из нее душу».

Как же ей хочется трясения ее души трясущимися руками отца. Она ждет этого, как счастья. Но отец не возвращается.

«Ну и ладно», — думает она, подставив под мягкое и складненькое «ладно» несколько замечательно отобранных точных слов из моря удивительной русской речи, за которые мать лупит ее по губам, в школе выгоняют с урока, а бабушка начинает тягомотину про то, что даже вернувшиеся с войны солдаты не позволяли себе такого сраму, если рядом были женщины и дети.

— Ты пачкаешь себя изнутри, — говорит она, как теоретик, торжественно, — и поселяешь в себе грязь. И на этой почве…

— Говном удобряют, чтоб на ней все росло, — парирует Маня. — Говно — замечательный продукт. Он без химии, потому как сделан внутри человека. А человек — кто? Венец или уже — в смысле говна — нет?

Мать начинает хихикать. Нормально. Она эти разговоры бабушки про войну и послевойну на дух не выносит.

— Почему, — кричит она, — я должна брать в расчет твои воспоминания? Ну скажи, почему? У меня своих по самую шею, не отплеваться, а я еще должна помнить про того парня?! А может, он был идиот? А он точно идиот! Он же кричал — за Сталина! Кричал или не кричал? — кричит она.

В эти минуты святых не выносят, святые уходят сами. Маня даже как бы видит это. Слабое дуновение — и тени, исчезающие в притворе дверей.