Лестница

Вспоминая детство, Лиза спотыкалась об один и тот же сон. Обычная лестница на детской площадке, она взбирается, перехватывая прохладные синие трубки из металла, но пока она поднимает ногу, лестница растет, прибывая с каждым шагом. Ее охватывает злость, и с упорством маньяка она лезет все выше, уже выше домов, выше вокзала, стадиона, церкви, цирка, деревьев. Но налетает ветер и начинает раскачивать лестницу, размах становится все шире, от церкви до озера, которое мерцает жалкой лужицей, лестница гнется, точно ветка, и ветер в ушах все громче, и стук сердца. Она, зажмурив глаза, цепляется изо всех сил, чтобы не сорваться. Ветер внезапно стихает, наступает тишина, и лестница, выпрямившаяся как струна, начинает плашмя падать. Лиза знает, что падение будет мучительно долгим. Как бы со стороны она видит огромную синюю конструкцию, и на ее вершине—скованную ужасом фигурку.

Таких снов имелось несколько. Одно время ее заботило, видят ли другие подобное, но никаких сигналов не поступало, и, изгоняя страх, она решила считать их своей особенностью, как родинку у ключицы, неким позволением, приглашением или пропуском в отдельность, ведь далеко не каждому показывают лирические кошмары.

В двадцать восемь ей наскучила городская санэпидстанция с нервными посетителями и желтеющими кипами бумаг. Она мечтала о другой работе, может быть, о другом городе, но жаль было оставлять маму. Лизин отец умер какой-то загадочной и страшной смертью, так что даже от одного воспоминания о нем мамино лицо становилось кривым и старым. Собственно, мама ничего не хотела от Лизы, только девочку. Обязательно девочку, с которой она по воскресеньям будет ходить в церковь и разглядывать невест с венчальными свечками в бледных трепетных пальцах. Под колокольный звон они пройдут вдвоем с внучкой по кладбищенской тропинке среди репейника и огромного бурьяна, отстоят службу и поглядят на невест, а на обратном пути съедят по мороженому.

«И вся твоя судьба,—подумала Лиза, услышав это впервые, когда они шинковали на кухне капусту,—всего лишь картинка воображения. И хорошо, если твоего, а не чужого».

Лизу не мучили желания, не тяготило одиночество, и она не знала, что значит «ждать принца». Когда в лагере она подглядывала за целующейся на лавке парочкой старше себя, то подозревала, что когда-нибудь будет так же спокойно-любопытно разглядывать тех, кто ее младше, извивающихся на такой же лавке. Ее это не волновало, только жаль было маму, которая была счастлива до тех пор, пока Лизе не стукнуло четыре года и не погиб отец, и потому она хочет маленькую девочку, подобие Лизы, чтобы вернуться в свое уплывшее счастье.

«Матушка, матушка, что во поле пыльно…» «Сударыня матушка, не трогайте меня, я проживу без венчаний и слез…»—думала Лиза, придавленная тоской вдовьего дома, его усталым горем и тихим, подсохшим с годами страхом утраты. Лиза так долго жила, пропитанная скорбным бесчувствием, что и сама стала бесчувственна, за что ее считали то ли бессердечной, то ли туповатой.

Однажды, это было в мае, стирая пыль с полок, она уронила том Лермонтова, и он раскрылся на новелле «Тамань». «Тамань—самый скверный городишко из всех южных городов России»,—прочла она. Ей послышался стук копыт о камни мостовой. «Надеюсь, в Тамани все по-прежнему»,—подумала она. Даже жизнь на окраине города Владимира тяготила, не говоря о санэпидстанции, где клубились нервные люди с бумагами, собирали комиссии, давали взятки кожаными сумками и не было минуты, чтобы подпилить сломанный ноготь. Лиза открыла «Атлас мира» и отыскала Тамань. Та и вправду оказалась где-то в стороне, на обочине мыса, и Лиза решила, что ей туда.

На вокзале она встретила Славу Скворцова, который на их биофаке ходил с книгой «Бунтующий человек», и он купил им два билета до Москвы в СВ вместе. Он, как и раньше, был одет в белую рубаху и черные брюки, добавилась только тонкая цепочка на высокой, как у коня, шее. И глаза были те же, лилово-карие, спокойно-диковатые. Вымучивая фразы, которые не желали строиться и соответствовать, он поведал, что два года назад взял кредит, снял офис и квартиру, завел в Москве бизнес по биодобавкам, и сейчас ему нужен офис-менеджер и переговорщик. Он посмотрел на Лизу в упор.

—А Тамань?—спросила она.

—Будет еще Тамань.

Он снимал квартиру между Старым и Новым Арбатом. Та была оклеена одинаковыми, свежими и светлыми обоями, с двумя огромными комнатами на разные стороны и двумя балконами, так что весь день насвистывал ветер и колыхались тонкие шторы, а под коврами шевелился старый разбитый паркет.

«Поживи пока у меня»,—сказал Слава и переоделся в шорты. Лиза увидела его необыкновенные ноги в форме амфор, с матово поблескивающими мышцами. Ноги он небрежно раскинул до середины комнаты и выглядел как победитель Олимпийских игр. Такие теперь снимаются для «Плейбоя» или уходят в педерасты, думала Лиза, пока он перебирал по ковру чуткими ногами, перелистывая журнал.